К ночи приду еще.
Ее поцелуй был сладок и пах мятными пряниками.
Рогдай терпел, пока его одеревенелое тело ворочали, будто бревно, меняли рубаху и перестилали постель. В голове переливались серебряные колокольцы видно, то бренчали небесные цепы, по которым спешили посланные Сваргом девы-берегини. И сквозь непрекращающийся жар и головной звон слышались не то причитания, не то уверения няньки:
А ты послушай, послушай, что скажу. Баяли знающие люди, будто есть далеко-далеко, за небесным сводом, выше Сваржьего Ока и месяца, выше Сваржьих чертогов, хрустальный терем об одной башенке, одном оконце. И терем тот подобен яйцу, а в яйце том чистый и белый свет, что был началом нашего мира и станет его концом. В том свету, как куриный зародыш в яичном белке, спит великий бог белый бог, бог над богами, в коем и кости Мехры, и очи Сварга, и языки Гаддаш. Оттого величать его Триглав. Не родилось еще людена, кто добрался бы до хрустального терема и разбил бы яйцо-колыбель Триглава, а коли родится, и доберется, и разобьет положит начало новым лета, где не будет ни болезней, ни смерти, ни страданий, ни городищ, ни богов, а мертвые вернутся из Нави, будто не было вовсе Нави никакой. Сметет Триглав старый мир, как сор, вычистит белым светом и будет люд жить да поживать, ни горя, ни смерти не знать.
Байки это, нянюшка, улыбнулся Рогдай и, умиротворенный, опустил щеку на прохладу подушки. Неужто и князей не будет?
Баяли, что и князей не будет, Рогдаюшко.
Кто ж скажет им как жить правильно? Уж не ты ли?
Куда мне! нянька замахала пухлыми руками, потом задумалась, вздохнула: И то верно, без княжьей воли как прожить? Сказка это, но в ней намек.
Пусть не родился богатырь, кто в хрустальный терем бы забрался, зато на свете есть те, кто все хвори исцеляет. Вот, бают, в Червене
Довольно с меня колдунов, перебил Рогдай. Будь моя воля изгнал бы из всей Тмуторокани Скажу батюшке, как вернется.
И, прикрывая глаза, видел между веками мельтешение алого и золотого это змеи продолжали лизать небо, и языки их были горячее головней.
Глава 5. Червен
Тебе сколько годин-то? участливо спрашивал, заглядывая в перепачканное лицо.
Четырнадцать, хрипела Беса, скрывая девичий голос за мнимой простудой и скидывая лишнюю пару годин. В такие лета иные уже невестой ходят, а Беса по навьему делу старалась, и вот теперь лишилась и тятки, и маменьки с братцем. От того слезы капали в остывающие щи, и Беса отворачивала лицо неровен час, дрогнет слабое сердце, раскроется, а там и до беды недалеко.
На сытый желудок явилась дрема. Укрывшись тулупом, Беса провалилась в черноту, и горели в той черноте алые косы маменьки и окровавленная рубаха Младки.
Младко повторила Беса и очнулась.
Истопник храпел, вторя мерному покачиванию паровика. Печь горела ладно и споро, искры щелкали, выстреливая из раскаленного зева, падали в чан с водой и с шипением умирали.
Было стыдно и горько от малодушного бегства, но умом Беса постигала, что не справиться девчонке с шишами-душегубами, не сбеги полегла бы в свежевырытой чужой могиле, и ни свою жизнь не спасла, ни за смерть родных не отомстила бы. А в том, что однажды отомстит, не сомневалась засела в сердце ржавая игла ненависти, да там и осталась, просто так не вынуть, с кровью вымывать придется.
Месяц-ладья трижды выныривал и скрывался в тучах. Лес дыбился ельником. Где-то на болотах тосковала-оплакивала погибших Сирин-птица.
Беса спала неспокойным сном и видела, как по серебряным цепям сходят на землю боги.
Прибыли, малой! Эй, слышь?
Встрепенувшись, Беса отбросила заскорузлую руку истопника. Медное зарево тлело в запыленных оконцах паровика, вместо качки под полом тишь, а значит, приехали.
Червен?
Червен, покатались и будет, пока станционный смотритель не отыскал!
Уловив намек, Беса подскочила и, раскланявшись с благодетелем, шмыгнула в полуденную прохладу.
Станция полнилась людом: сновали босые беспризорники, высматривая легкую добычу, и Беса прижала спрятанный под сюртуком кошель; торговки предлагали сладости от них шел такой невыносимо чудный запах, что Беса зажала пальцами нос и рот и со всех ног припустила, пока не захлебнулась слюной; толкались носильщики; станционные смотрители в шароварах с алыми лентами расхаживали, вскинув остроконечные бороды все жило, дышало, копошилось, спешило. От суеты и мельтешения Бесу повело, и она, не глядя, влетела в чью-то густо обрызганную духами душегрею.
Эй, щегол! Глаза дымом разъело или в самом деле ищешь усладу на ближайшую ночь?
Голос у говорившей оказался грудным, веселым.
Не! Я случайно, отпрянула Беса, встретившись с нарумяненным лицом какой-то разбитной бабы.
А может, сторгуемся? Недорого возьму!
Глаза бабы смеялись, и Беса окончательно растерялась.
Недосуг мне. Ищу кой-чего.
Считай, уже нашел!
Баба ухватилась пальцами за рукав сюртука, и Беса поняла: такая душу вынет.
Не тебя, волочайка! Людена одного.
А я нешто нелюдь?
Тьфу, пропасть! сплюнула Беса и одним неимоверным усилием, рискуя оставить рукав, выдрала сюртук из цепкого ухвата. Лекарь нужен. Тутошний, червенский. И, вытащив бумажку, по слогам зачла: Я-ков Ра-ди