Мне б только потрошка забрать! плаксиво выл кто-то. Потрошка козлячьи!
Фигу тебе! басили в ответ, и мужицкие глотки выдыхали дружное:
Гаа-а!
Пода-айте! тоненько тянул попрошайка.
В осиный гул толпы ворвалось трубное завывание рога. От требища к небу взметнулись дымные клочья и потекли над головами. Люди как по команде вскинули лица и открыли рты, выдыхая во влажный воздух пар и тихие шепотки молитв.
Беса сощурилась: в вышине, под свинцово-серыми в белые прожилки тучами совсем как ситец, который маменька натягивала на домовины, ткалась дымная паутина. За ней вспыхивали оморочные огоньки то, верно, всевидящий Сварг наблюдал за требищем из своего небесного шатра, из мира Прави.
Беса обвела лицо знаком благодати. Свою требу тщательно вываренную и очищенную от плоти кисть убитого упыра, бросила в кормовую яму во славу Мехры. И, на всякий случай, припала лбом к бородавчатому лику Матери Гаддаш, благодаря ее за выздоровление.
После лекарского бальзама маменька выхаркала черную комковатую слизь. И сразу стало лучше сошел лихорадочный румянец, губы порозовели, и сон пришел глубокий, спокойный. Беса целовала холеную, гладкую руку лекаря, кланялась ему в ноги, желая благодати, здравия и покровительства всех старших богов.
Будете в Червене захаживайте, отвечал лекарь, обтирая пальцы тряпицей. Я каждому известен. Так и просите: доктор медицины, Хорс Яков Радиславович.
Позвольте узнать, а что за бальзам вы подали? полюбопытствовала Беса, крутя пустой и ничем не примечательный пузырек.
Молоко Матери Гаддаш, подмигнул лекарь и, уловив испуг, рассмеялся: Шучу, сударыня. Изготовлено по собственному рецепту. Такого нигде не найдете, но обещаю: ваша матушка отныне здорова будет.
В ответ он поцеловал узкую ладонь Бесы, точно не в избе гробовщика гостил, а на ужине у знатной особы, и девушка раскраснелась. От лекаря пахло странно дорогим бальзамом и еще чем-то неуловимо острым, не то лекарствами, не то людовой солью. Даром, что черным делом помышлял, да на могильнике ночь провел.
Остался бы, будто извиняясь, сказал напоследок. Да есть у меня неотложные дела. Обещайте, что в скором времени увидимся. А не пожалуете в гости помяните мое слово, сам в Поворов вернусь!
Беса пообещала. На том и распрощались.
Рог проревел снова, на этот раз громче, утробнее, от того в животе Бесы завелась щекотка то отзывалась земля и все твари земные, и светила, и хляби, и самое нутро людово. Рогу вторили гулкие подземные толчки. В разрывах земли плеснуло черным.
Беса бросилась оземь. Голову обнесло жаром ярова трава оказалась лишенной росы, теперь она обжигала не хуже печи. Одним глазом другой зажмурила на всякий случай, слышала байку, будто одной любопытной бабе Сварговой плетью глаз вышибло, так и ходила кривой, и хоть страшно смотреть, а охота посмотреть, так пусть один глаз Беса да сохранит, видела, как возносились на колоннах, скрученных из медных жгутов, волхвы.
Слава Сваргу Всезнающему, Лютому, Многоглазому, Псоглавому! протрубил один волхв. Рубаха на его груди окровавилась, в железных рукавицах полыхнула семихвостая плеть-блиставица. Ударил волхв плетью оземь просыпались с небесного купола пылающие уголья.
Слава Матери Гаддаш, Триязыкой, Плодородной, Плотской! вострубил другой волхв. Рубаха на его груди потекла молоком, потянулись от рук гибкие плети-побеги, вспухали цветами и, превращаясь в плоды, исходили прелью под ладонями стонущего люда, жаждущего благословения.
Слава Мехре Темной, Мехре-Жнице, Белой Госпоже, Пустоглазой Костнице! трубный глас третьего волхва выжег небесный купол до пустоты, и не стало ни светил, ни звезд, ни блиставиц, ни ветра выморочный туман окутал люд, потянуло тленом и гнилой плотью. Беса открыла глаза теперь можно, и глянула ввысь. В небесном разломе кружилось три огненных колеса то боги спускались в мир Яви из дальних чертогов, и что несли с собой благословение или погибель?
И открылось нам: грядет лихое время! колоколом гремели, множились голоса волхвов. В лесных норах подняли головы выползни-староверы! В Корске и Кривене замечены идолища-железники! Кровавый дождь хлынул над Дивногорьем! И горе тому, кто будет скрывать людову соль добытую тайно в чужих могильниках или у мертвых своих! Кто держит людову соль, или худые мысли, или выменянное у змеев золото и самоцветные камни крайняя седмица вернуть нечисто
полученное князевой дружине! А кто утаит того ждет колесование! Так говорим!
Сказали и на медных столбах грянули вниз. Поворовский люд кто рукавами, кто платками укрылся, а Беса картуз до самого носа натянула и кулак к сердцу приложила, пичугой трепыхалось сердце, холодила кожу склянка с людовой солью.
Беса не стала смотреть, как режут во славу богов белую с черным боком козу, если улучит момент перепадут не потроха, так хоть косточка или жилка. Обернет маменька жилку вокруг запястья, и семь лет хворей не будет, вырежут из косточки свистульку и сила в Младку войдет, первым богатырем в Поворове будет, а может, и далее. Но все после, а теперь гуляние пошло отроки да отроковицы закрутились хороводом. Мелькали вышитые птицами сарафаны и алые рубахи, на голову Бесы набросили березовый венец с едва проклюнувшимися почками. Краем глаза увидела вертящегося в хороводе красавца Утеша белозубо улыбаясь, водил под руку незнакомую девицу в зеленых и золотых лентах. На Бесу не глядел, будто и не было ее. Будто не сидели за гимназистскими столами бок о бок, подглядывая друг другу в свитки. Будто не перешептывались у окна, и Беса подставляла обветренные губы для первого сладкого поцелуя.