Далее Хорс не разобрал: оборотень придавил его к полу. Слюна текла на лицо, зубы щелкали в двух ладонях от горла не вытащить самострел, да и не поможет.
Волкодлак издал жуткий, полный боли вой. И отпрянул. Сейчас же под ноги Хорса прилетел нож, и он услышал девичий голос:
Держите! Бейте прямо в пасть или в живот! Трижды во славу Мехры!
Хорс схватился за нож обеими руками. Оборотень раскрыл пасть, но сомкнуть челюсти не успел нож, как острое серебряное жало, вонзился ему в язык. Вырвав кусок мяса, снова впился теперь уже в живот. И еще раз под ребра. Закрутившись юлой, волкодлак изрыгнул кровавую пену, и забился в судорогах.
Открывайте окно! закричала девушка снова. Бросайте нож!
Хорс повиновался. С улицы ворвался ветер, вздыбил лоскуты, оставшиеся от занавесок. Нож блеснул белой вспышкой и вдруг остановился в воздухе, вращаясь, будто веретено. От него через окно протянулись тонкие серебряные нити света они опутали дергающегося волкодлака невесомой паутиной, и тот захрипел, вывалив изрезанный язык. Шерсть полезла клоками, сквозь шкуру проступил кровавый пот и, дернувшись в судороге последний раз, оборотень растекся черной лужей и серебряными жилками. Вскоре пропали и они.
Хорс поднялся на ноги, одной рукой опираясь на подоконник и напрасно пытаясь высмотреть, куда исчезла паутинная сеть или брошенный нож, а другую прижимая к груди, будто пряча.
Вы ранены? спросила девушка, подступая. Позвольте взглянуть.
Жить будем! нарочито весело ответил Хорс. Царапина! Вы-то в порядке, сударыня?
Жить будем! засмеялась девушка. Знать бы, что в доме оборотень.
Волкодлакам и берендеям хода нет в Червенские усладные дома, ни в театры, ни на ярмарки, ни в прочие людные места, ответил Хорс, отдуваясь и наспех заматывая раненую руку в вытащенный из кармана батистовый платок, стараясь спрятать рану от пристального взгляда девушки. Штраф грозит тому, кто допустил. А вы-то как проведали про серебро? Никак, Мехрову делу обучены? Встретил я на днях одну такую
Он внимательно вгляделся в ее лицо и обмер.
А ведь я искала вас, барин! срываясь, проговорила девушка. Надежду потеряла, что свидимся! Маменька-то моя с братцем
И, не закончив, расплакалась.
[1] Бактерия-спирохета, вызывающая сифилис
[2] Сифилис
Глава 7. Черная душа, людова соль
Неспокойно мне, утечка в Беловодье. Надо бы объявить повышенную готовность
И застыла с приоткрытым ртом. В горле заискрило, губы запузырились пеной, и Корза поспешно выдернул веревочную бахрому. Черно стало на душе, гадко. Бережно оттер со рта Марии пену, аккуратно прикрыл ей глаза ресницы пушились, будто настоящие, и веки были как настоящие, и кожа податливой.
Наклонившись, поцеловал Марию в лоб, бережно закрыл ее колени одеялом, и стала Мария, как спящая ладони сложила на подлокотниках, голову откинула к изголовью, темные кудри по плечам рассыпались. Спала Мария не дышала, и видела страшное во сне.
В дверь стукнули: верно, гости пожаловали.
Он разрешил войти.
Хлуд Корза не служил ни Сваргу, ни Гаддаш, ни Мехре сам по себе жил. Принимал разбойный люд в богатом моравском кресле, по подолу халата червонные птицы, на шее цепка о двух пальцах толщиной, и кольцо в ухе.
Упустили, значит, голос у него негромкий, бархатный. Белые зубы отчетливо блеснули в сумерках. Пальцами в перстнях покатил по расписному подносу, по хрустальной сердцевине яблочко, и в сердцевине той, как в зерцале, отразилась чужая хата, могильные камни да идол Мехры с вознесенными серпами. Где теперь искать?
Как пить дать, Хорс обратно в Червен подался, ответил Сып, люден в оспинах, косясь на спящую Марию. А где девка не ведаю. В лес бежала. Может, шишиморы поели. Или волкодлаки, они до девичьего мяса охочи.
Может, и волкодлаки, откликнулся Корза. В зеркальной глади ничего не менялось, не двигалось мертвой стояла хата, кровь текла от порога, питая мягкую после дождя землю. А я, меж тем, и двоих людей лишился, и людовой соли не добыл. Могилы проверили?
Проверили, пусты стоят. Соли от бабы с малым не принесли, сам не велел. Пошто так?
Не твоего ума дело. Девчонку найди. Хоть из-под земли, но достань.
Знамо дело.
Живую! Мертвецов мне достаточно. Ступай теперь, долю не забудь.
Сып ухмыльнулся разбитым ртом, и Корза понял: не забудет. Так и сидел, не двигаясь, глядя в зеркальную гладь, пока Сып не ушел. А после одним махом стер с зерцала картинку, и яблочко само по себе упало в открывшуюся с краю ямку, да там и осталась, затянулось поверху слюдяной пленкой.
Поворов Мехров городище. Сам не велик, а люда умирает немало: кто опивается вусмерть, кого шиши прирежут, кто сам удавится такое после пробуждения старших богов случалось частенько, новый люд восприимчив к их шепоту, с младенчества впитывает отравленный воздух, насыщается гнилой водой, вот и спешит к Нави. А семья Стрижей тому способствует.
Стрижи были давнишней болью Корзы. Сидели на могильнике крепко, не сдвинуть, исправно жертвовали на требищах, насыщали Мехру Темную своей и чужой кровью, черными душами. На то и посажены, волхвами благословенны. Про людову соль наперво помнили: отдавали сразу в княжьи закрома, да следили, чтобы никто иной не покусился.