Ого! Вот это размах! Впрочем, вполне достойно Ялмара Берга. Мне кажется, я немножко знаю его...
На усталом после перелета лице Марии медленно разливалась улыбка, добавляя к ее женственности еще что-то, уже совершенно немыслимое по своей тонкости. Ялмар даже закрыл глаза, упиваясь тем, что все равно отчетливо видит ее улыбку и чувствует ее женственность, как излучение особенного тепла и света.
А ты понимаешь ли, что мы попали на Марс? как бы используя и свое право на уместное здесь сказочное преувеличение, спросила Мария. И я не удивлюсь, если увижу Волшебного оленя. Кстати, где он? Где твои островитяне, вернее марсиане, о которых ты говорил, что почти каждый из них поэт и философ?
Да, это именно так. Загадочное племя солнцепоклонников, о происхождении которого до сих пор спорят ученые. Услышав шум оленьего стада, Ялмар повернулся ему навстречу. Вон смотри надвигается стадо. Слышишь треск? Будто электрические разряды. Это олени касаются друг друга рогами.
Мария с изумлением наблюдала за движением стада. Один олень это уже чудо. А здесь тысячи. Лес рогов. И казалось, что олени наплывают не из пространственных далей, а из глубины веков. Свистели арканы, рассекая воздух, словно черные молнии. Стадо поворачивало к горной террасе.
Чумы! восторженно воскликнула Мария. Вон видишь чумы!
Ялмар долго смотрел на чумы, возвышающиеся на краю горной террасы.
А потом, когда солнце погрузилось в морскую пучину, чтобы через каких-нибудь полчаса вынырнуть снова, состоялся ритуал прикосновения руки самой красивой женщины к голове Волшебного оленя. Мария осторожно, очень осторожно протягивала руку и думала, что вот сейчас, когда пройдет еще и еще одно мгновение, она увидит в олененке огромного оленя с короной ветвистых рогов, и тот станет для нее сутью духовного символа.
И вот случилось! Мария прикоснулась к голове Волшебного оленя, и радостно вскрикнули люди. Белый олененок вздрогнул, но не убежал. И бросилась Чистая водица к Марии. Смеялась девочка, гладила трепетной ладошкой лицо Марии. И женщины стойбища, проявляя искреннее восхищение избранницей и не чувствуя ревности, обнимали ее, говорили что-то бесконечно ласковое. А белый олененок, призванный здесь Волшебным оленем, стоял на прежнем месте и все выше и выше поднимал голову, будто стало ему и в самом деле необычайно легко. Порой хоркал олененок, как бы готовясь все-таки одолеть свою неизреченность, и люди восклицали на все голоса:
Ушла боль из головы Волшебного оленя!
Спасибо, Мария!
Да пусть вечно бережет тебя от злого начала Волшебный олень!
Мария вопросительно смотрела на Ялмара: дескать, о чем они говорят? А тот, крепко обхватив перекрещенными руками плечи, улыбался с трубкой во рту, улыбался так, будто он определенно достиг именно того, ради чего приехал на этот благословенный остров, и тихо объяснял Марии восклицания островитян.
Начинался праздник исцеленного оленя. Боролись юноши, прыгали через арканы; светились в небе выпущенные из луков стрелы, наконечники которых были увенчаны горящими шариками из оленьего
жира; о чем-то мудро беседовали старики, усевшись в круг у костров, передавая друг другу дымящиеся трубки; весело кричали, затевая игры, радостные дети; суетились у костров женщины, приготавливая праздничную снедь.
К Ялмару и Марии подошел мужчина, преисполненный достоинства, глубоко сосредоточенный в самом себе.
Это Брат оленя, сказал с подчеркнутой уважительностью Ялмар, обращаясь к Марии. Такое у моего друга высокое имя.
Брат оленя слегка поклонился Марии.
Примерно в полумиле от стойбища на высоком холме светился костер, и смутно вырисовывалась рядом с ним неподвижная фигура одинокого человека. Заметив взгляд Ялмара, направленный в сторону того костра, Брат оленя сказал на языке белых людей:
Это он, колдун. По-прежнему все смотрит и смотрит в даль и ждет...
Значит, все еще ждет? после долгого молчания спросил Ялмар. Глянув на Марию, пояснил: Странный там, у костра, человек, со сдвигами в психике. Выходец из этого племени. Окончил философский факультет университета. Был философом, а стал колдуном. И самое удивительное, что он ждет, когда разразится всепожирающий огонь...
Мария медленно поднесла руки к голове, выражая крайнюю степень изумления.
Да, да, ждет светопреставления, с мрачной усмешкой продолжал Ялмар. Этот тип... не что иное, как один из видов персонифицированного безумия атомного века. Он проклял цивилизацию и уверен, что она обречена. В живых, по его мнению, останутся люди только вот на этом острове. Отсюда пойдет новый род людской, а он будет его предводителем, даже богом...
Нет, мы действительно, кажется, попали на иную планету, тихо сказала Мария, не отрывая взгляда от далекого костра на вершине холма.
У оленя болела голова. О, как болела голова у оленя! словно бы начиная сказание, тихо промолвил Ялмар.
ГЛАВА ВТОРАЯДОГАДКА БРАТА ОЛЕНЯ
Отыскав Белого олененка, Брат оленя опустился перед ним на колени, испытывая при этом какое-то болезненное нетерпение заглянуть ему в глаза. Нет, так не годится! Надо успокоиться. Надо соотнести свою душу с величием намерения. Шутка сказать, он должен в этом олененке угадать того, кем, возможно, был он сам в вечном движении живого, почувствовать ту бесконечную нить, которой все связано во времени и в беспредельности мироздания. И тут мало смотреть просто в глаза олененка, тут необходимо заглянуть в солнечный зрак хотя бы на краткое мгновение, уловить его волшебный луч. Это и есть та самая нить! Если очень сосредоточиться, если словно бы влезть самому в шкуру оленя, стать на мгновение оленем, не просто притвориться, схитрить, а слиться с ним всей своей сущностью, тогда и обнаружит себя вечный дух, который томится неодолимым искушением дать знать о себе хотя бы самым слабым намеком, словно мерцание далекой-далекой звезды. Только так, только тогда и обнаружит себя дух, и ты поверишь, что бессмертье возможно, что оно существует как вечная тайна и мерцает одинаково мудро как в глазах этого олененка, так и в любой из этих звезд, и особенно проявляет себя неистребимой жизненной сутью в солнце. О, ему, Брату оленя, человеку, идущему от солнца, это глубоко понятно! Да, надо сосредоточиться и в то же время как дым раствориться во всем сущем, будто на мгновение сгореть в солнечном огне, тогда, и только тогда, коснется твоей души дыхание того древнего, которым, возможно, являешься именно ты сам, встретишься ты, нынешний, с тем прошлым и обнимешь вечность, почувствуешь непрерывность солнечной нити. Вот еще, еще немножко, и он, Брат оленя, заглянет в тайную глубину солнечного зрака и почувствует мимолетный взгляд того, кем был он сам где-то еще в пределах, близких к мигу первого творения, великого творения, которое свершило солнце, рождая жизнь, ибо оно, и только оно, мать и отец всему сущему. Еще немного, и он, Брат оленя, почувствует словно легкое дыхание того древнего существа, его мимолетный взгляд, почувствует что-то похожее на тень, которая пробегает по лицу человека, когда ему больно. А ведь тому, древнему, надо думать, действительно больно от мучительного желания во что бы то ни стало изречь себя сегодня. Надо ему помочь! Надо стать самому средоточием этой боли, пережить ее в себе, превозмочь себя, словно сгореть на миг в огне солнца. О духи, помогите же, помогите, о солнце, прожги его, Брата оленя, насквозь!..