Видишь ли, Оскар, у тебя, как у того Волшебного оленя, заболела голова, печально сказал Ялмар.
Ты опять сел на своего конька?
Я с него не слезаю... Поедем на остров, на котором, помнится, ты так восхищался оленями. И все рисовал, рисовал их. Поедем, Оскар.
Зачем? Чтобы лишний раз пришло в голову, что вот, мол, и этому чуду скоро придет конец?
Перед Ялмаром стоял крепкоскулый мужчина сорока пяти лет, с белесыми бровями, с жестким ртом, словно судорогой сведенным, такой горькой и едкой была его усмешка. А в синих глазах не просто светилось, а как в море волна плескалось невыносимое страдание.
Солнце манило Белого олененка и словно вбирало его в себя. Значит, солнце это добрая сила. От солнца идет тепло, и его чувствует тело. От солнца светло не только в лучистом снежном пространстве, но и в каждой капельке его оленьей красной крови. Почему, когда возникла мысль о крови, ему стало жутко? Что-то влекло Белого олененка посмотреть на самую вершину горы, где торчал столбом одинокий камень.
Дочь родника искоса поглядывала на приемыша, удивляясь тому, что он стоит на одном месте и смотрит на солнце, тогда как его сводная сестра то и дело тычет мордочкой в ее вымя, ловя соски. Наконец важенка подошла к Белому олененку, слегка толкнула его крутым, упругим боком и встала так, чтобы ему было легко прильнуть к вымени. Белый олененок сначала обиделся, но, почувствовав голод, прильнул к вымени. От молока, кроме насыщения, он испытывал, как от солнца, тепло и радость; но странно, вместе с радостью рядом стояла печаль, даже скорбь. Почему? О ком он тоскует? Кого ищет безотчетно взглядом и никак не может найти? И вдруг озарение! Где-то должна быть мать? Да, да, это называется мать! О, знаете ли вы, что такое мать?! Он знает! Он вспомнил! Это было удивительное существо с большими ласковыми глазами, с нежным языком, которым она лизала его. А какое было у нее молоко! Это была его первая, самая первая радость глоток ее молока. Где она? Или его мать вот эта серая большая олениха? Нет, нет, это не она! Мать была такой же, как он, белой-белой. У нее совсем другой запах. У нее совсем иной облик. У нее были колечками завитки у ветвистых рогов. Он это запомнил колечками завитки. О, знаете ли вы, что мать его невиданная красавица?!
Отпрянув от Серой оленихи, Белый олененок смотрел на нее с недоумением, пораженный догадкой, что мать подменили. Конечно, подменили! Он вспомнил, это произошло ночью. Подкралось вот к тем острым камням косматое вонючее существо. Мать почувствовала тревогу. Низко опустив рога, она гневно храпела, стараясь закрыть собой своего детеныша. А он, страдая от мороза, смотрел на косматое вонючее
существо и воспринимал его как живое воплощение стужи. Мать храпела, фыркала, била копытами о землю и все норовила поддеть на рога косматое существо. И вот, кажется, она его оттеснила прочь. Уходило косматое вонючее существо, бежало вверх на гору, но мороз почему-то оставался. Скованный стужей, олененок стоял на одном месте, не понимая, что происходит с ним. Он, кажется, уже умирал. Да, конечно, он умер бы, если бы люди не спасли его.
Серая олениха рассердилась на странного олененка, решила его проучить, иначе умрет малыш с голоду. Она подошла к приемышу с решительным видом, ударила слегка рогом, ну, самую малость, больше для острастки; а тот вдруг отпрянул, тогда как ему надо бы оказаться под ее животом. Она сделала еще один заход, стараясь встать так, чтобы приемыш оказался у вымени. Но тот снова отпрянул, на мгновение повернулся, разглядывая олениху странным взглядом, совсем не таким, как у оленей, и побежал прочь. Он был обижен, и слезы душили его. Помимо воли своей он бежал именно туда, где торчал каменный столб. Олениха догнала приемыша, перерезала его путь, но тот изловчился, юркнул за камень и снова помчался вверх, желая достичь вершины горы, где стоял каменный великан. До слуха оленихи донесся тревожный голос ее родного олененка. И она помчалась на голос. И только тогда, когда увидела, что детеныш ее в безопасности, умерила бег и наконец совсем остановилась. Она снова повернулась в сторону каменного великана, надеясь увидеть приемыша, но так и не разглядела его.
А Белый олененок, одолев крутой подъем, забежал за камень и, тяжко дыша, упал на колени, тут же снова вскочил, отпрянув от окрашенного кровью снега. Медленно обвел он взглядом все вокруг, всматриваясь в следы смертельной битвы. Вот следы матери. О, как она билась! Вот следы косматого вонючего существа. И в каждом кровь. Кровь матери. Мерзкое существо рвало ее своими когтистыми лапами. Белый олененок с трудом отвел взгляд от страшных следов, посмотрел наверх и задрожал всем существом: на высоком сугробе он увидел голову матери. Да, это ее голова с колечками завитков у ветвистых рогов. На миг ему показалось, что мать жива, что перед ним вовсе и не холодный снежный сугроб. Но его поразили глаза матери. Безжизненные, невидящие глаза. Слепо смотрят они на своего олененка и не видят его. Значит, это смерть. Что такое смерть? К сугробу вели следы человека. Значит, это человек водрузил мертвую голову матери на сугроб. Зачем он сделал это? Возможно, затосковал и хотел представить себе ее живой? А глаза мертвой головы все смотрят и смотрят, и, кажется, они все-таки что-то видят, но не близкое, а далекое-далекое, видят то, что упрятала вечность. Лучше бы и его упрятала вечность: нет у него матери, смерть отняла ее навсегда. Теперь он знает, что такое смерть. Теперь он знает, что такое скорбь...