Я увидел его, увидел вон там. Это был сын Солнца и Земли, заклинатель стихий сам Хранитель! Но поразительно другое! Я в том существе... на котором сидел верхом Хранитель... узнал вот его! Брат оленя расширенными глазами показал на Белого олененка. Да, да, я его увидел таким, каким он должен быть через три или четыре года...
И почувствовал Белый олененок, что он превращается в могучего оленя. Как странно все вокруг преобразилось! Исчезли чумы. Исчезли люди. Луна и солнце на небе будто на поединок вышли. Но вот солнце закрыло тучей. Или это вовсе не туча, а тень от чьей-то большой беды! И заболела голова у оленя. Помчался он наугад, обезумев от боли. С хрипом вырывалось его дыхание. Где же спасение? И стал доходить до слуха оленя чей-то ласковый, вкрадчивый голос: «Ты запалился от бега, тебе надо хотя бы глоток воды из чистого горного озера. Беги, беги сюда, олень!» И побежал олень на тот сладкозвучный голос. Вот уже совсем рядом гора. Не видел он, что в сумраке ущелья стоит с арканом сын злого духа и росомахи по имени Лицедей. Перебирал в руках Лицедей аркан. Рядом с Лицедеем матушка его притаилась матерая росомаха, косматую башку на вытянутые лапы положила и облизывается: совсем недавно важенку задрала. За росомахой в глубине ущелья дочь ее сидит, рожи корчит обворожительным улыбкам учится.
Почуяв недоброе, олень приостановился. И тогда Лицедей луну схватил и так повернул, что она вдруг словно бы в чистое горное озеро обратилась. Сияет голубым светом озеро, манит к себе. Как хочется пить! Помчался олень прямо к озеру. И вдруг метнул Лицедей аркан и захлестнул его на рогах оленя. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и рассек тот аркан. Олень в обратную сторону повернул, не поверив, что перед ним озеро.
А Лицедей второй аркан схватил. «Беги, беги сюда, олень, я излечу тебя от головной боли. У меня есть волшебный бубен». И поднял над головой Лицедей луну и словно в бубен начал в нее колотить. Гремит бубен, серебряные колокольчики позванивают. Ох, как старается Лицедей, в шаманскую пляску ударился. Гремит бубен, колокольчики заливаются. И помчался олень на тот гром, на тот звон только бы хоть немного боль в голове унять. Метнул второй аркан Лицедей. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и этот аркан рассек...
Снова заметался олень по тундре. Ноги его подгибались. «О, ты устал, олень, очень устал. Беги сюда, беги, не бойся. Я вижу, ты совсем отощал. Видишь круглую поляну, усыпанную чистым ягелем? Не ягель, а волшебное серебро». И снова помчался олень на сладкозвучный голос, не зная, что луна-лицедейка круглой поляной прикинулась. О, какая удивительная поляна! Действительно, волшебным серебром переливается ягель. Но свистнул третий аркан и на рогах оленя захлестнулся. Однако и на сей раз солнечный луч в один миг рассек этот аркан.
И четвертым заходом помчался олень на обманчивый голос. «Беги, олень, беги в гору. Вон видишь, в небе лебедь летит? Беги сюда, он тебе великую тайну откроет». И прикинулась луна лебедем. Сквозь легкие облака летит и летит. Ну чем не лебедь? Вдруг опустился тот лебедь на гору и в белую олениху превратился. Зашлось у оленя сердце от радости. «Так это же моя родная матушка!» подумал он и помчался на гору. Все круче и круче гора, а силы оленя уже покидают. Вдруг почувствовал он, что его словно кто-то поддерживает. Не понял олень, что это Лицедей тащит его на своем невидимом аркане. «Ну, ну, поторопись, олень, тебя ждет не дождется твоя родная матушка...» Но что это, где же белая олениха? Вместо нее прямо перед глазами оленя вдруг оказалась росомаха. И затрубил олень от горя и страха. Его обманули! И лебедь и олениха это проделки луны-лицедейки и того, кто ей поклонялся. Нет теперь оленю спасения...
Но кто-то снова взмахнул солнечным лучом, как мечом, рассек и четвертый аркан. Кто же это? Где
он, спаситель его? И почувствовал олень, как стало ему тепло и легко: на его спине всадник появился, заклинатель стихий по имени Хранитель со светлым ликом, как само солнце. И добежал олень до той черты, после которой опять превратился в Белого олененка...
Однажды Ялмар зашел в мастерскую Оскара и сразу же устремился к его новой работе.
Что происходит, мой дорогой Оскар, на твоем полотне? спросил Ялмар.
Часовой расстреливает из пистолета ядерную бомбу. Нечто подобное случилось на военном складе там, за океаном, у наших спасителей.
Ты, кажется, с иронией говоришь о спасителях?
Нам день и ночь внушают, что их бомбы наше спасение. Многие спрашивают, где тут правда, а где ложь? Вот и я спрашиваю себя: казнит ли моя кисть часового или славит его? Скорей всего ни то и ни другое...
А что же?
Понимаешь, Ялмар, сержант мой, охраняющий бомбу, уже не может дальше томиться ожиданием, когда же она, сволочь такая, рванет! Он знает, что и сам погибнет и весь мир, но жить дальше рядом с чудовищем не в силах...
Как ты объясняешь подобное чувство?
Один русский драматург сказал... кажется, Чехов: если в первом акте драмы висит на стене ружье, то в последнем оно должно обязательно выстрелить. Часовому, видимо, показалось, что последний акт великой трагикомедии, каковой является жизнь человечества, уже наступил. Так что это, пожалуй, как любишь ты говорить, бесовство обреченности. И главное, Ялмар, в том, что я... я сам одержим этим бесовством. Хватит, черт побери, я не могу больше так жить! Я задыхаюсь...