И, разумеется, на Тренче не было ни единого пятнышка грязи.
«Хренов франт, пронеслось в голове у Тука, и вот перед кем ты здесь красуешься? Перед комарами?»
Но вслух сказал:
- Господин Тренч, тута такое дело... в общем, ребята уже на ногах не стоят. Как их не пинай, как ни ори толку не будет. Доплаты не просим; дайте просто пару дней отоспаться, да начаруйте бочонок водки. И мы продолжим, зуб даю.
- Вы уже дошли до красной глины? голос колдуна, как и его лицо, не выражали ровным счётом ничего.
- Ась? А, да, дошли. Сейчас как раз её и вымаем. Но это, сами знаете, всё равно, что замазку копать... И вот ещё, он кивнул на застрявшую в грязи телегу, колесо, в душу его мать... Подсобите, а?
Тренч, даже не повернув головы, едва заметно шевельнул пальцем, и телега, мягко взлетев в воздух, аккуратно опустилась на относительно сухой пятачок земли, при этом лошадь, похоже, уже привыкшая ко всему на свете, даже не дёрнула ухом. Тук перевёл дух; похоже, сегодня колдун пребывал в хорошем расположении духа.
- Продолжайте работать. Тренч затянулся сигареткой и выпустил в холодный влажный воздух едва заметное облачко дыма. Теперь Тук заметил, что капли дождя как бы огибают колдуна, словно того окутывал прозрачный водоотталкивающий кокон. Сегодня закончите раньше, а завтра посмотрим, что можно придумать с выходными. Я сверюсь... со своим графиком.
И он ушёл, точнее, уплыл, словно облачко серого дыма, гонимое холодным ветром, что с утра заметно окреп, и теперь даже здесь в чаще леса, налетал холодными мокрыми порывами, яростно трепля верхушки чахлых сосен и с оттяжкой шлёпая по лицу.
Только сейчас Тук понял, как он замёрз. Куртка больше не справлялась; липкая влага, казалось, пропитала всю одежду до самого исподнего. Кожа, раскрасневшись, горела, но контрабандист знал, что это обманчивое явление, и что через пару часов он будет трястись от холода.
«К дьяволу, подумал он, хватит на сегодня. «Заканчиваем раньше» дык это может значить, «заканчиваем прямо сейчас». Сейчас протопим большой фургон хорошенько, высушим одежду, выпьем водки, а потом сразу спать. А то какая ж это работа, ежели ноги не держат...»
Виктор Тренч повернул ключ в замочной скважине и некоторое время слушал, как сложный механизм выкручивает притяжные болты, отключая герметизацию входной двери. Вентиль чуть повернулся; чмокнули уплотнители, и дверь приоткрылась, обдав колдуна волной ледяного воздуха в котором запах спирта мешался с запахами дезинфицирующих аэрозолей.
Он вздохнул, прочистил горло, и шагнул во тьму, что уже давно ожидала его внутри, не забыв, разумеется, запечатать за собой входной люк.
В маленьком тамбуре Тренч быстро разделся донага, сложил одежду в мешок на застёжке, и, спрятав его в тумбочке, облачился в тонкий белый халат из материала похожего на легкий полупрозрачный целлулоид. Сетка на волосы, марлевая повязка, прикрывающая нос и рот, тонкие прорезиненные перчатки. Рычаг с надписью «Санобработка» рывком на себя.
Ожидая, пока убивающий любую патогенную микрофлору раствор, шипя, вырывается из потолочных форсунок, а часовой механизм, тикая, отмеряет время процедуры дезинфекции, Тренч, медленно и глубоко дышал, считая до пятидесяти пяти. Ему предстояла работа, ошибки в этой работе были недопустимы, поэтому нужно было успокоить мятущееся сознание.
Вот только сознание никак не желало успокаиваться; Тренча била дрожь, и дело было не только в холоде, что царил в медицинском контейнере.
Шипение, наконец, прекратилось, и дверь-гармошка отъехала в сторону, пропуская колдуна в главный медбокс.
Тьма и маленькие алые лампы, угольями тлеющие под потолком. Запахи: озон, алхимия, карболка, спирт, кровь. И слабый, но давно пропитавший здесь каждый уголок сладковатый дух разложения.
Большая часть свободного пространства медбокса была заставлена всевозможной машинерией: аппарат искусственного
дыхания, в прозрачных цилиндрах которого с мерным шипением двигались вверх-вниз хромированные поршни, центрифуги, баллоны с кислородом, цилиндры с фреоном, автоматы в которых булькали, смешиваясь, целительные яды и смертоносные лекарства, потрескивающие озонаторы, тускло поблёскивающие в дурном красном свете стеклянные банки капельниц в напольных штативах...
И огромная кровать в центре, к которой тянулись трубки, гофрированные шланги и провода, кровать, на которой среди белоснежных простыней покрытых коричневыми пятнами гноя и алыми разводами крови лежал человек.
Руки, ноги, лицо всё замотанно бинтами в несколько слоёв, кроме пары открытых участков на груди и шее, из которых торчали катетеры, и безволосой макушки, на которой серебрилась корона тонких игл, уходивших под кожу и черепные кости. Некоторые иглы были тоненькими трубками, некоторые электродами, а некоторые проводили модулированные особым образом эфирные импульсы, но назначение у этого прибора (впрочем, равно как и у всех остальных в этой комнате) было одно: поддерживать жизнь в куске плоти на кровати.
- Привет, Тренч.
Самым жутким было то, что шипящий голос, доносившийся из-под чёрной каучуковой маски с «бантиками» эбонитовых вентилей, был, всё-таки, человеческим. Булькающим, хрипящим, словно захлёбывающимся в вязкой смоле, но человеческим, и в этом голосе явно слышалось легко различимое ехидное веселье.