Помимо отмечавшейся связи с натурфилософскими сочинениями текст поэмы Арата обнаруживает более или менее явные переклички с очень многими поэтами от Гомера и Гесиода до современных ему авторов. Каллимах, откликнувшийся на «Явления» уже упомянутой выше эпиграммой, видел в Арате поэтического наследника Гесиода, а стоик Боэт Сидонский подражателя Гомера. Ориентация на предшественников общая черта всей эллинистической поэзии. Обращаясь к общеизвестным поэтическим местам, цитируя и перефразируя традиционные хрестоматийные тексты, Арат, как и другие поэты его эпохи, подтверждает участие в общей поэтической традиции, причастность определенному поэтическому наследству, дававшему право называться поэтом и оправдывавшему в глазах его современников общественное реноме самой поэзии. Таков, например, проэмий к поэме, очевидно перекликающийся, с одной стороны, с начальными стихами поэм Гесиода (ср.: Теогония. 1, 36-48; Труды и Дни. 1-4), а с другой с гимническими произведениями современников Арата: гимнами «К Зевсу» Клеанфа и Каллимаха, «Посланием к Птолемею» (XVII идиллия) Феокрита (ст. 1-4). Было бы, однако, ошибочно думать, что следование поэтической классике превращало поэзию эллинизма в некое исключительно вторичное, эпигонское творчество, лишенное художественного новаторства и оригинальности. Именно в следовании узнаваемым приемам поэтической традиции, в цитации и парафразах классиков поэты эпохи эллинизма демонстрируют оригинальность, осложняя известное и привычное элементами новизны и авторской самостоятельности. Такая двойственность присуща и поэме Арата, хотя и ориентирующегося на авторитетные тексты поэтической традиции, но отнюдь не следующего им буквально (что
особенно видно в выборе мифологических версий упоминаемых Аратом этиологических сюжетов) и обнаруживающего по всему своему тексту своеобразное сочетание старины, даже архаики, с некоторыми, в том числе и собственно языковыми, новшествами.
В ряду ученых поэм эпохи эллинизма «Явления» Арата выделяются ясностью и гладкостью поэтической речи, простой и одновременно точной. Следуя эпической традиции и используя характерные для нее языковые и стихотворные формулы, Арат адаптирует их к контексту непривычного для эпики просторечия гомеровские «ионизмы» и обиходная лексика «общего языка» (т. н. κοινή) эллинистической поры встречаются здесь на равных правах. Торжественность гекзаметра оттеняется у Арата внятностью заинтересованного изложения и лаконичностью изобразительных приемов. Об обдуманном изяществе, «вылущенности» (λεπτοί) стихов Арата писал уже Каллимах в упоминавшейся выше эпиграмме, и эта точка зрения о языке его поэмы будет неоднократно повторяться в дальнейшем (например: Цицерон, Об ораторе. I, 69. Некоторые критики позже увидят в этой гладкости, впрочем, известную чрезмерность: [Псевдо-]Лонгин. О возвышенном. X). Несмотря на очевидную сегодня стилистическую монотонность аратовских описаний, в разных местах его поэмы мы сталкиваемся со стихами, неожиданно удивляющими своей поэтичностью и сдержанной эмоциональностью прежде всего это касается пассажей, посвященных Аратом морю (см., например, ст. 287-299; 413-429). Заметим, кстати, что, читая описания сурового труда моряков и морских сцен, трудно избавиться от ощущения, что Арат хорошо знал, о чем говорил. С неменьшим знанием дела Арат повествует о приметах погоды и вообще о природе, обнаруживая если не ученую добросовестность, то, во всяком случае, не лишенную эмоций наблюдательность и даже лиричность стихи, изображающие повадки птиц, домашних животных, заботы сельской жизни, кажется, и сегодня могут взволновать читателя очарованием спокойной простоты и доброжелательности, очень отличающей стиль Арата от напыщенной риторики его современников.