Спрятав пока медвежонка, Денисов вошел в чулан, погладил и приласкал Найду, а потом собрал щенят в подол рубахи. Найда глядела тревожно, но противиться хозяину не решилась. А Денисов вышел из чулана и закрыл за собой дверь, оставив Найду одну. Затем положил щенят на пол посреди избы, в эту же кучу положил и медвежонка и стал ждать. Не прошло и минуты, как щенки запищали, сначала потихоньку, потом все громче и отчаяннее, и тотчас за дверью чулана заскулила и заскреблась Найда. Но Денисов не торопился выпускать ее. Его расчет был прост: пусть Найда немножко посходит с ума, не умрет, зато, когда он ее выпустит, кинется таскать щенят на место. И в этой спешке-то как раз и обмишулится унесет и медвежонка. Сама вот что главное. А там пусть разбирается, кто свой, а кто чужой.
Пока все шло по-задуманному. Щенята пищали все громче и расползались по полу, как тараканы, а Найда уже рвалась из-за двери, но Денисов подождал еще немного, прежде чем открыл ее. И лишь открыл Найда как сумасшедшая бросилась к первому попавшемуся щенку, схватила его пастью и юркнула в чулан. Стремглав вернулась обратно, схватила второго. Третьим оказался медвежонок, и Денисов с опасением ждал, что Найда заметит ошибку, но никакой заминки не произошло, и собака не угомонилась, пока не перенесла в чулан всех щенят.
Клюнула, ей-ей, клюнула, радовался Денисов, однако вошел в чулан, чтобы убедиться во всем окончательно. Найда жалобно заскулила, и он поспешил успокоить ее.
Ну ладно, ладно, не бойся! Не нужны мне твои цуцики! Давай корми да спать будем.
Время проходило незаметно.
Медвежонок жил у Денисова уже третью неделю, и хотя за этот срок заметно перерос своих сводных братьев и сестер, они уже давно глядели, а он все еще оставался слепым. Но скоро и он должен был проглянуть по прикидкам Денисова, возраст медвежонка уже приближался к месяцу, а, как сказал Федотыч, медвежата проглядывают после месяца.
Кстати, сам Федотыч на кордоне не объявлялся, хотя обговоренный срок, две недели, уже прошел. Видно, что-то держало охотника, и это было единственное, что немного омрачало хорошее настроение Денисова, наконец-то пришедшего в себя после злосчастной охоты и переживаний, связанных с медвежонком. Федотыч, этот таежный Илья Муромец, пришелся Денисову по сердцу, и он с нетерпением ожидал его, присмотрев между делом неплохого, по его мнению, кобелька из помета. Но здесь последнее слово оставалось, конечно, за Федотычем, который знал все собачьи достоинства несравнимо лучше Денисова.
Но Федотыча все не было, и Денисов, наверстывая упущенное, снова с головой влез в дела, и каждый день со всевозрастающим интересом, какой пробуждается у человека, нежданно-негаданно столкнувшегося с удивительным, наблюдал за тем, как растет медвежонок, вскармливаемый собакой.
По твердому убеждению Денисова, это было против природы, и хотя он сам вызвал это удивительное к жизни, но вызвал не осознанно, а находясь в безвыходном положении и не очень-то надеялся на успех. И вот, несмотря ни на что, это удивительное стало явью, произрастало на глазах и заставляло постоянно думать о себе. В нем была тайна, присутствие рядом с ней волновало, но проникнуть в нее Денисов не мог, как ни старался. Взаимосвязь всего живого была скрыта от него обыденностью его жизни, в которой главное место занимали заботы о хлебе насущном, о вещах практических и простых. Он шестой год, не жалея сил, работал егерем и жил в лесу, но, оказавшись в нем случайно, он так и остался для него случайным человеком. Прошлое ремесло держало крепко, Денисов и сейчас мог с закрытыми глазами разобрать и собрать любую деталь своего трактора и определить на слух любую неисправность в его моторе, но хитрости и секреты жизни лесных обитателей по-прежнему
были для него за семью замками. Их, эти хитрости и секреты, мог знать только такой человек, как Федотыч, выбравший труд охотника и зверолова не по принуждению или печальной необходимости, а по жизненному назначению. Для Денисова же это был не тот пласт, который он мог поднять и освоить.
Однако случай с медвежонком заставил Денисова посмотреть на многое по-новому. Конечно, его особый интерес вызывал именно медвежонок, но, наблюдая за ним, он неожиданно для себя увидел в другом свете и Найду. За три недели, что она ухаживала за своим приемышем, Денисов узнал о собственной собаке больше, чем за пять с лишним лет, что она жила у него. И это объяснялось не сухостью его характера, а тем более не его нелюбовью к собакам не любил бы, не завел; нет, это была черта, выработанная жизнью, привычка, по которой он относился к Найде так, словно она полагалась ему по какому-то списку или по ведомости, как, например, телега или хомут для мерина, да и сам мерин тоже. Он никогда не бил Найду, не кричал на нее, вставая утром, сначала кормил ее, а потом ел сам, но во всем этом больше проявлялось отношение хозяина к хорошему работнику, чем признание за Найдой равенства с ним самим. Словом, его отношения с Найдой складывались ровно, и он не вникал в то, чем и как жива Найда, сообразуясь лишь с обстоятельствами и требованиями своей жизни и работы.