Медвежонок и в самом деле выглядел жалко. Ползая по полу среди разлитого молока, он пищал все громче и отчаяннее и все тыркался слепой мордочкой в валенок Денисова. У того сердце разрывалось от жалости и от сознания своей беспомощности. Ах ты, елки-моталки, ведь сдохнет же, сдохнет!
И тут Денисов вспомнил рассказы матери о том, как она кормила его после родов. Что медвежонок этот хоть мать сосал, а Денисов в его возрасте и вовсе дурачком был. Не брал материнскую грудь, выплевывал. Да знай орал есть-то хочется. Мать извелась вся, пока бабка не надоумила: ты, сказала, Евдокея, тряпицу в молоке намочи да и сунь своему горлопаю в рот. Мать послушалась, и надо же Денисов взял тряпку! Потом, правда, и грудь взял, а первое время только тряпка и выручала.
А что, как и теперь попробовать, загорелся Денисов. Может, получится? Нам бы только до утра дотянуть, а утром сбегаю в село за соской.
Денисов пошарил на полке, нашел марлю, через которую процеживал козье молоко, оторвал от нее узкую полоску и скатал в трубочку. Намочил ее в молоке, но тут увидел, что оно уже остыло, и он подогрел его снова. Потом сунул трубочку пищавшему медвежонку
в розовый роток. Медвежонок было закочевряжился, но теплая, мягкая марля, видать, напомнила ему медведицын сосок, и он ухватил ее мелкими зубками, засосал, зачмокал.
Ай, молодец! обрадовался Денисов. Давай, милок, давай!
Но скоро выяснилось, что тряпка она и есть тряпка, сколько ни соси, а в рот мало что попадает. Половина молока, если не больше, оставалась на брюках у Денисова, пока он нес тряпицу от миски ко рту медвежонка, а часть капало мимо, пока удавалось засунуть тряпицу медвежонку в рот.
Нет, без соски было не обойтись. Без соски пришлось бы просиживать над медвежонком целыми днями его же разов пять на день кормить надо, думал Денисов, не оставляя попыток напичкать малыша хотя бы с помощью тряпки.
За этим занятием и застали Денисова вернувшиеся охотники. Намерзшиеся, нагруженные шкурой и медвежьими окороками, они шумно ввалились в дом и сгрудились у печки, отогревая о горячие кирпичи задубевшие руки. Потом стали собирать на стол, сказав Денисову, что ночевать не останутся. Подзакусят и поедут домой. Завтра рабочий день, некогда прохлаждаться.
Денисов никого не удерживал. Не хотят не надо. Он был рад, что вся волокита с охотой наконец-то кончилась и жизнь снова пойдет по-старому. Положив медвежонка в лукошко, он достал из печки чугун со щами, и охотники без всяких приглашений набросились на еду. Один только Федотыч не торопился браться за ложку. Подойдя к Денисову, раздувавшему на шестке самовар, он спросил:
Звереныш-то как?
Дак как, ответил Денисов, до утра коль не помрет, утром пойду в село за соской. Без соски разве накормишь?
Федотыч помолчал, разломил своими толстенными пальцами лучинку, пошевелил бровями. Потом сказал:
Давеча в лесу не стал тебе говорить, а теперь никуда не денешься: не выкормишь ты его, парень. Хоть так, хоть через соску, все одно не выкормишь.
Это почему же? удивился Денисов.
Мал он ишшо. Кабы глядел уже другое дело, а так нет. Без матки он у тебя и трех дён не протянет.
Да почему? еще больше удивился Денисов. Что у меня, молока, что ли, мало? Залейся молока! Была бы соска хоть кого выкормлю.
Вот чудак-человек! Говорят же тебе: не в соске дело. Пускай даже и сосать будет, а все одно подохнет. Он, звереныш-то, как ить устроен: пока слепой, сам испражниться не может. Вот тут матка-то и нужна. Она, што ты думаешь, делает? Лижет жопку-то зверенышу, а пока лижет, он, значит, и оправляется. А без этого у него запор случится, и уж тут ты, хоть тресни, ничем не поможешь.
Первый раз слышу, ей-богу! сказал Денисов. А как же тогда выкармливают? Да я сам, когда пацаненком был, крольчат выкармливал! Крольчихи-то, бывает, бросают их, дак я подбирал и выкармливал. Из соски. Еще как пили!
Сравнил тоже крольчата! Они только вылезут, а уже смотрят. Ты вот в лесу живешь, зайцев, чай, видишь хоть одного слепого зайчонка видал? Да ему ишшо и недели нет, а уж он вовсю бегает да на траве пасется. А твой, Федотыч показал на лукошко, где лежал медвежонок, дай бог, через месяц только глядеть начнет.
Денисов верил и не верил Федотычу. С одной стороны, тот, конечно, знал, что говорил, за двадцать-то лет охоты всякого зверья навидался, а с другой Денисову казалось, что такого не может и быть, чтоб медвежонок не мог сам сделать свои делишки. Что человек, что зверь одинаково устроены. Поел, попил, а там, глядишь, и приспичило. Вон младенец, только и знает, что пеленки марать. А медвежонок чем хуже?
Не знаю, может, и твоя правда, сказал Денисов, да мне-то что теперь делать? Не выбрасывать же его. Завтра достану соску, и будет сосать как миленький.
Федотыч развел руками:
Ну, тогда гляди сам, а я тебе все сказал.
Охотники, разделавшись со щами, напились чаю, покурили и велели возчикам запрягать лошадей.
Дак приходить за щенком-то? спросил Федотыч, собравшись.
Приходи, конечно! ответил Денисов. Недельки через две заглядывай, сам и выберешь, какого захочешь. Живешь-то далече?