Старуха Ли усмехнулась.
Госпожа Ван Мин, может, и любила господина год после свадьбы. А после, иначе, чем раздобай да придурок его не называла. Тихо, конечно, себе под нос и не при детях, но уж лет десять минуло, как господин Ван Мао в покоях супруги не показывается, и госпожа даже не интересуется по утрам, ночевал ли он в доме. Ну а коли любви у неё к господину давно не осталось, что ей за дело до его былых связей?
Слова её, спокойные и холодные, немного остудили пылкие фантазии молоденькой служанки. Она бросила на дуршлаг креветок, и задумчиво поинтересовалась.
Госпожа Ли, а почему этот молодой Чжао
Госпожа велела называть его молодым господином Ван Шэном.
Хорошо. А почему давеча госпожа так уговаривала молодого господина Ван Шэна в Чанънань ехать?
Надеется, что он сдаст экзамен. Да только многие туда ездили, и все только время и деньги зря потратили.
С наступлением холодов в судьбе госпожи Чжао и её сына действительно произошли немалые и весьма благие перемены. Госпожа Ван Мин, поближе познакомившись с Чжао Ши, нашла её достаточно милой и образованной, к тому же сведущей в рукоделии. Общение с ней было приятней общения с дочерьми, и Чжао Ши скоро и вправду стала компаньонкой госпожи.
Что до Чжао Шэна, то он очень скоро занял столь прочное место в семье, что удивился даже господин Ван Мао. Госпожа сама приказала челяди звать его семейным именем, тем самым наделив его связями и силой их рода, и, судя по всему, явно благоволила к новому члену семьи.
Сам Шэн не видел для себя иного поприща, кроме государственной службы. Иного для молодого человека аристократической семьи, в общем-то, и не было. И получив приказ от старшей матушки Ван Мин попытаться сдать государственный экзамен, он направился в столицу. От удививших всех в доме щедрот госпожи Ван Мин, её названному сыну дали повозку с парой лошадей, вознице было приказано доставить господина в Чанъань.
Дорогой Шэн думал вовсе не об экзаменах. Год назад с ним произошла достаточно странная история. Они бродили с монахом Ляном по старому монастырскому лесу и завернули на кладбище. Возле заброшенной могилы человека с именем Фу Юншен[1] оба остановились. Поблекшие иероглифы гласили, что заслуги покойного были столь значительны, что его бессмертное имя никогда не изгладится в потомстве.
Разве не печальная ирония? спросил Шэн монаха. Я всегда думал, что глупо давать людям столь громкие имена. Вечно живущий Как же Этот человек почил всего сто лет назад, но его имя уже никому не памятно, а на могиле никто не приносит поминальные жертвы.
Род этого человека просто мог прерваться
Зачем же тогда говорить о вечности? Впрочем, если у него нет потомка, а меня не желает знать мой отец, может, я сгожусь ему в сыновья?
Шэн, что ты несёшь?
Почему нет? Ты сам говорил, что все, что делают люди, они делают для себя. Дарят вам время, чтобы истратить взамен ваше, признаются в любви, чтобы их любили в ответ, помогают, чтобы в нужный час получить вашу помощь. Это верно. За каждым их поступком я тоже вижу какой-то мотив. Даже тот, кто бросает монету нищему, рассчитывает
либо на милость небес, либо радуется, что не находится на его месте. Есть возможность покрасоваться все тут как тут, нет тишина вокруг. Умерла мать чиновника вся улица в трауре, умер чиновник некому гроб нести. Но сейчас я поступлю бескорыстно. Я стану сыном этого покойника и буду приносить жертвы на его могиле. К тому же лучше быть сыном мертвеца, чем того, кто и знать тебя не желает. Усопший не может отказаться признать тебя.
Монах молча посмотрел на юнца. В отрочестве отца особенно не хватает, и он понимал, насколько тяжело этому мальчишке называться материнским именем и чувствовать себя бастардом. Но выбрать в отцы мертвеца?
Ты неподражаем, Чжао Шэн.
Чжао Шэн тогда ничего не ответил, но убрал могилу и принёс жертвоприношение духу усопшего, потом изготовил его поминальную дощечку и поставил на домашний алтарь.
Всё бы ничего, но с того дня Чжоу Шэн стал замечать во дворе странную тень. Она долго не приближалась к нему, пока, наконец, в полнолуние не проступила на веранде его дома.
Не ожидал я в посмертии обрести сына, голос покойника звучат глухо, но Шэн слышал его отчетливо. Когда-то я, Фу Юншэн, считался даровитым администратором, был прокурором и строителем речных плотин для орошения полей, был известен как поэт, художник и каллиграф. Но теперь я всего лишь призрак. Чем же я могу возблагодарить тебя за почтение ко мне?
Разве я хотел благодарности? удивился Шэн.
Нет, но неблагодарность к тебе будет мне укором. Вспомни обо мне и получишь видение мира мёртвых. Больше я ничем одарить тебя не могу, сын мой.
Тень исчезла.
Видение мира мёртвых? Что это и зачем оно? Шэн не понял, однако вскоре, посетив могилу названного отца, задумался о Фу Юншэне, и в эту минуту увидел пьяного старика, бредущего среди могил. Шэна заморозило, потом бросило в жар: старик в прошлой жизни был шакалом, обычным шакалом, и блеклая тень животного и сегодня нависала над этим человеком.
С тех пор Чжоу Шэн, и без того замкнутый и нелюдимый, превратился в настоящего затворника, ибо окружавшие по-настоящему пугали его, однако он не хотел и не мог отказаться от нового родства. Он сам выбрал покойника в отцы и даже сейчас при нём была его поминальная дощечка.