Катя поднялась с табурета:
Я потом посуду помою, ладно?
Конечно, кивнула Анна. Спасибо.
Она вылила себе немного каши в миску и направилась в сторону двери, но краем уха уловила за спиной:
Чай не пьёт, кофе варит. Посуду сама. Плита по бартеру. Кто такая вообще?
Анна вошла в коридор, прижимая к груди миску.
«Кажется, если я дышу не в такт с радио уже шпионка».
В своей комнате она закрыла дверь и присела на кровать. Горячая гречка парила в ладонях. Влажные стены комнаты напоминали: здесь всё просачивается и шум, и запахи, и мнения.
Она съела ложку, криво улыбнулась.
«Гречка, зато не под прицелом. Завтра кипятить не буду а то ещё газ подсчитают».
И осторожно записала в блокнот: «Дипломатия: уступи плиту, предложи бартер, не возвращайся поздно. И никогда не говори слово пицца».
Тусклый свет лампы падал на облупившиеся обои, отбрасывая длинную тень от стула на пол. За окном было темно, только редкий свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкую занавеску. Комната дышала холодом.
Анна сидела на краю кровати, обмотав плечи серым вязаным платком. Под ногами стоял чемодан. Металлический замок блестел тускло, как глаз уставшего сыщика.
Она аккуратно подняла крышку, оглянувшись в сторону двери. Скрип половиц в коридоре заставил её затаить дыхание.
«Если найдут телефон, меня не посадят меня изучать повезут. В лучшем случае».
Смартфон лежал завернутый в махровое полотенце, батарея отсоединена, экран выключен. Косметика блестящая помада, тушь, две круглые баночки с тоном были спрятаны в старый чехол от очков. На дне серьги: серебро, гладкие, с лёгкой инкрустацией.
Что ты там прячешь? Голос Веры Павловны, глухой, но чёткий, раздался у двери.
Анна вздрогнула, но не захлопнула крышку. Она медленно подняла голову.
Письма. Старые. Из дома.
Вера Павловна стояла, слегка наклонившись, держась за косяк. На ней был тёплый халат с вытертыми рукавами, в очках отражался свет лампы.
Хм, произнесла она, как будто пробуя слово на вкус. Это хорошо. Дом надо помнить. Не
забудь завтра дежурство за собой записать.
Конечно. Запишу.
Дверь закрылась, шаги удалились.
Анна прижала пальцы к виску.
«Она видела свет от крышки. Видела. Но поверила. Или сделала вид. Лучше бы не проверяла».
Осторожно, словно работая с уликой, она запаковала всё обратно: телефон, косметику, серьги каждый предмет завернут, уложен. В потайной карман вшила маленький конверт с обрывками салфетки, на которой когда-то написала Wi-Fi-пароль. Бессмысленно, но выбросить не смогла.
Часы с гравировкой «Я.Г. 1968» лежали отдельно, на столе. Их тикание было ровным, как будто кто-то подстраивал реальность под заданный ритм.
Она заперла замок, проверила его на прочность, затем снова засунула чемодан под кровать.
«Меньше движений. Меньше шума. Ни шагу в сторону от образа. Советская, скромная, уставшая. Всё».
Анна легла на кровать, натянула шерстяное одеяло до подбородка. За стенкой кто-то храпел, за окном шелестел ветер. Комната пахла капустой и старым деревом.
Задний двор рынка гудел низкими голосами и хриплыми выкриками. Мокрый асфальт блестел под тусклым солнцем, пах сыростью, картошкой, пережаренным луком и чем-то горьким, дешёвым одеколоном, которым Григорий щедро сдобрил воротник своей кожанки.
Анна стояла у деревянных ящиков, в руках сжимая крошечный льняной узелок. Внутри тонкая цепочка с кулоном, последняя вещь, не от мира 1968 года.
Ну? Григорий прищурился, глядя на неё исподлобья. Говори, что принесли. Только не надо, как в прошлый раз, и показательно сплюнул в сторону. Серёг больше нет, значит?
Нет, спокойно ответила она, разворачивая узелок. Осталась цепочка. Настоящее серебро.
Григорий взял её в пальцы, повертел под светом, сунул в рот и прикусил. Анна невольно скривилась.
«Два диплома, ордер от коллегии, десятки выигранных дел и вот я стою у ящиков с маслом, как школьница, прячущая сигарету».
Мелко, буркнул он. Маловато будет за кофту и крупу.
Тогда только масло и варежки.
Ты шутишь? За это и масла не дам.
Григорий, она скрестила руки, стараясь не показать дрожь в пальцах, если бы это было золото, ты всё равно сбил бы цену. Возьми или нет твой выбор, но в следующий раз я пойду к Мишке с Флотской. Он тоже барыжит, только язык у него почище.
Григорий шумно вздохнул, обвел взглядом её пальто, выдавшее нечто «не из местных».
Ладно, процедил он. Варежки, масло, гречка, давай сюда своё добро. А за кофту потом поговорим.
Потом это когда?
Он улыбнулся, обнажая кривой передний зуб.
Приду, спрошу об одолжении. Ты же у нас грамотная, адвокатша. Может, с одним человеком поболтать надо будет. По бумажкам.
Анна сделала вид, что не поняла.
Я не даю консультаций на базаре.
Да ты не кипятись, буркнул он, забирая цепочку. Всё будет по-товарищески.
Он ловко закинул её в карман, толкнул ногой ящик, из-под которого достал холщовый мешочек с гречкой, бутылку с мутным маслом и тёплую кофтину с потертыми манжетами.
На, держи. И давай больше без понтов, мы тут все свои.
Конечно, Анна взяла пакет.
«Свои Ярославль, чёрный рынок, потёртая кофта в обмен на кулон из XXI века. Всё своё, да».