Мелодию? переспросил он, его голос был низким и глубоким, как будто он пытался скрыть что-то.
Я не отвела взгляд.
Я хотела, чтобы он увидел, что я не отступлю.
Но в его глазах не было ответа.
Вместо этого он сделал шаг вперёд, его движения были уверенными и грациозными. Он подошёл к роялю и остановился перед ним, словно сыщик, который хочет найти улики.
Вот эту? спросил он, три раза опуская палец на клавишу. От звука у меня внутри всё задрожало. Дыхание перехватило.
Он небрежно сел и заиграл.
Ту самую мелодию.
С трёх нот, как стук в дверь.
Потом переход в тёплый, грустный аккорд.
Ту, что Анталь называл «нашей» .
Я почувствовала, как сердце сжалось.
Как будто кто-то вонзил нож в грудь и медленно повернул.
Я почувствовала, как моё сердце сжалось, словно кто-то вонзил нож в грудь и медленно повернул его. Боль была невыносимой, и я не могла поверить, что это происходит на самом деле. Как он смеет играть то, что принадлежит не ему? Это не его! Это наше! Это мелодия, которая связывала нас с Анталем, и он не имел права трогать её.
Как вы смеете? вырвалось у меня. Мой голос дрожал. Гнев и боль переполняли меня, и я не могла сдержать их. Как вы смеете играть то, что принадлежит не вам? Это не ваше! Это его! Это наше! Вы не имеете права!
Я шагнула к нему, чувствуя, как гнев и боль кипят внутри меня. Моя рука потянулась к крышке рояля, и я хотела захлопнуть, прижав его руки.
Я хотела стереть этот звук, стереть его присутствие, стереть всё, что прикасалось к этим клавишам, кроме мужа!
Но Агостон не отдёрнул руки. Он продолжал играть, его пальцы двигались по клавишам с уверенностью и грацией, которые меня завораживали и пугали одновременно.
Я сочинил её, тихо произнёс он, не отрывая взгляда от клавиш. И позволил ему присвоить. Потому что она ему очень нравилась. А он хотел, чтобы она понравилась вам.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Не в силах поверить.
Вы лжёте, прошептала я. Это невозможно.
А почему нет? спросил он, его голос звучал почти безразлично, но в этом безразличии было что-то зловещее. Вам легче верить, что он был гением, чем принять тот факт, что он мог просто позаимствовать мелодию брата, чтобы очаровать понравившуюся ему девушку.
Глава 8
И в этот момент я почувствовала что-то новое.
Не ненависть.
Не гнев.
Щемящую боль.
Как будто сквозь маску его сарказма я впервые увидела человека, который тоже потерял. Который тоже не может забыть. Который молчит, потому что никто не спрашивает его. Я чуть смягчилась. Только на миг. Но он это почувствовал.
Вы должны были его спасти, произнесла я, и мой голос сорвался на дрожащий шёпот. Слёзы подступили к глазам, но я не позволила им пролиться. Вы были там. Вы были с ним. Вы должны были его защитить. Вы старше. Вы должны были беречь его.
Его молчание казалось бесконечным.
Агостон не поднимал глаз, не смотрел на меня. Вместо этого он медленно закрыл крышку рояля, словно она была гробом. Этот жест был наполнен глубоким смыслом и необъяснимой печалью. Я видела, как его пальцы коснулись инструмента с нежностью, будто он прощался с ним.
Затем он взял с кресла чёрный бархат, тот самый, что Харгривз аккуратно расправлял каждый вечер, и накрыл им рояль. Это было сделано с такой осторожностью и уважением, что я почувствовала, как моё сердце сжалось. Он делал это так, словно закрывал гроб, и я не могла не задуматься о том, что он чувствует.
Наконец, Агостон поднял глаза. Его взгляд был холодным и отстранённым, но в нём читалась боль, которую он не мог скрыть.
Вы, наверное, неправильно
задаёте вопрос, мадам, его голос был низким и хриплым, как будто он давно не говорил. Не «почему я его не спас». А «почему я выжил, а он нет» . Вы ставите мне в претензию то, что я ещё живой. Что я стою перед вами. Что дышу. Что слышу. Что помню. А он нет. Поверьте, я спрашиваю у судьбы: почему выжил я? И каждый день я пытаюсь найти ответ на этот вопрос.
Я вспомнила урну с прахом, которую привезли в поместье.
Когда драконы умирают, они принимают свой истинный облик. Я не знаю, как вам принести огромного дракона, чтобы вы могли его похоронить. Поэтому поступил так, как поступают в нашей семье. Просто сжигают его дотла.
Я стояла, дрожа.
Слёзы катились по щекам.
Не от жалости к нему. Не от ненависти.
От боли, которая больше не помещалась в сердце.
Агостон повернулся и направился к двери.
Уже на пороге он почему-то остановился.
Если не хотите, чтобы я играл, сказал он, не оборачиваясь, я не буду. Это ваш дом. Ваша боль. Ваша память. Я только гость. И, возможно, единственный, кто знает, что случилось в ту ночь на самом деле.
Он вышел, оставив меня одну в комнате, наполненной тенями.
Три свечи, стоявшие на столе, едва освещали пространство, создавая причудливые узоры на стенах. Рояль, когда-то звучавший здесь, теперь молчал, его клавиши были закрыты, как будто он тоже умер вместе с ним.
Мелодия, что когда-то наполняла этот дом, теперь звучала не здесь, а в моей голове.
Она была тихой, но настойчивой, как эхо далёкого прошлого. Я слушала её, и слёзы продолжали течь, но теперь это были слёзы не только боли, но и принятия. Я знала, что он ушёл, но его дух останется со мной навсегда.