Если окажетесь в Барселоне под Рождество, пойдите к собору и полюбуйтесь на киоски и палатки, которые ставят перед его фасадом. В них торгуют фигурками. Здесь все, чего можно ожидать: пастухи, волхвы, Мария, младенец Иисус, овцы, волы. Но есть один совершенно необыкновенный персонаж, такого не встретишь в иконографии ни одного христианского народа. Некто в красной каталонской шапочке, barretina, сидит на корточках со спущенными штанами, и маленький коричневый конус соединяет его ягодицы с землей. Это древний оплодотворитель, в котором природа нуждается даже тогда, когда в мир является Спаситель. Ничто не может отвлечь маленького божка от его важного занятия: вернуть земле пищу, которую та ему дала. Человечек известен как caganer, то есть «какающий», и существует в нескольких вариантах: с выпученными от натуги глазами, в спокойном раздумье и так далее. Но лица большинства фигурок вообще ничего не выражают. Есть большие фигуры из папье-маше по три фута высотой, маленькие из терракоты, с коричневыми конусами не крупнее горошин, оставляемых мышами, и всех размеров в промежутке. В Рождество 1989 года музей Фигейраса устроил выставку, на которой были представлены не менее пятисот caganers из частных коллекций по всей Каталонии (есть, разумеется, любители, которые коллекционируют именно такие фигурки). Выставка серьезно и спокойно освещалась барселонской прессой, со снимками одной-двух фигур крупным планом. Примерно так же в газете могли поместить, например, тотем Дэвида Смита или ню Хосепа Льимоны. Происхождение «какающего» уходит корнями в глубокую древность и еще ждет тщательного изучения. Есть такие скульптуры XVI века, но странно подобные изображения отсутствуют в средневековой живописи. Этот человечек скорее персонаж фольклора, чем серьезной живописи. Его место у рождественских яслей, а не в алтаре. Однако он уверенно входит в искусство ХХ века, благодаря великому и тоже очень неравнодушному к экскрементам сыну Каталонии Жоану Миро. Если вы повнимательней разглядите «Ферму», то увидите бледного ребенка, присевшего перед баком для воды, в котором стирает его мать. Этот мальчик не кто иной, как caganer из детства Миро. Это, возможно, сам Миро, будущий автор картины «Мужчина и женщина перед кучей экскрементов» (1935).
Неслучайно и то, что другой скатологически настроенный современный художник, Сальвадор Дали, был каталонцем. Возможно, другие сюрреалисты занимались тем, что эпатировали французских буржуа (по крайней мере, в 1920-х годах), но Дали удалось шокировать самих сюрреалистов. Сначала он сделал это своей скульптурой из экскрементов, которая сильно оскорбила обоняние Андре Бретона в 1929 году. Дали создал «Скорбную игру», и Бретон с коллегами серьезно обсуждали вопрос, не противоречат ли сути их течения запачканные мужские шорты с сеточкой впереди. Я не был близко знаком с Сальвадором Дали, но помню, беседуя с ним в Париже двадцать пять лет назад, спросил, кто, по его мнению, является великим, но неизвестным широкой публике художником-модернистом (кроме него самого, разумеется). «Жозеф Пуйоль, ответил он, выдохнув и обдав меня запахом кариозных зубов и алкоголя. Только Жозеф Пуйоль, навсегда». Я понятия не имел, кто такой Жозеф Пуйоль. Он оказался совершенно забыт, но в свое время считался чудом, звездой fin de siecle парижского мюзик-холла. Марселец, но, как подчеркнул Сальвадор Дали, с каталонской фамилией. Он выступал под псевдонимом Ле Петоман или Фартоманьяк. Пуйоль обладал выдающимися способностями к газообразованию и прекрасно контролировал свой кишечник и сфинктер. Он не только мог музыкально испускать газы, но также вобрать в себя целый таз воды, сидя в нем и втягивая воду в себя, как индийский йог. Такие упражнения, утверждал Дали, говорили не просто о природной одаренности, но еще и о постоянной практике и бесконечной самодисциплине, и ценить их следовало так же высоко, как живопись Рафаэля. Своим искусством Пуйоль собирал полные залы. Люди стояли в проходах, слушая его интерпретации популярных арий, «Марсельезы», фрагментов из Верди и Оффенбаха. Еще он имитировал звуки, издаваемые животными при испускании газов глубокий бас слона, «голоса» гиббона, мыши, и делал «характерные зарисовки», такие как повелительный пук президента республики илии слабый нервный писк petite postulante de quatorze ans (четырнадцатилетнего недоросля).
Некоторые каталонцы коллекционируют caganers, и всегда существовала мощная струя скатологического юмора в народных песнях, фольклорной поэзии и культурном стихе.
Древность этих мотивов делает бесполезными все попытки марксистов объяснить их постиндустриальным угнетением рабочего класса (есть, однако, несколько каталонских марксистов, которые все еще верят в это, как можно верить, например, в зубную фею или диктатуру пролетариата). Нет, это преиндустриальное: принадлежит к тому весьма продолжительному периоду, когда производимое Барселоной не поднималось над Средиземным морем в виде смога, а толстым слоем лежало на улицах. Да, честно-то говоря, даже старше самих улиц. Древние названия двух рек, на которых стоял город Барселона, Мерданса (дерьмовый ручеек) и Кагаллел (речка какашек). Их воду невозможно стало пить уже к XIV веку, и такими они и остались. В первом произведении бесценного сборника «Versos Bruts» («Грубых стихов»), изданного Ампаром Перес-Корсом и написанного на заре XIII века, два благородных господина, Арнаут Каталонец и Рамон Беренгер V, граф Прованса и Серданьи, беседуют о том, как сто благородных дам отправились на корабле в море, и когда наступил штиль, добрались все-таки до берега, дружно испуская ветры в паруса. Долгое время одним из любимых в Каталонии поэтов был Висент Гарсиа (15801623), священник из Валлфогоны, деревушки у подножия Пиренеев, который писал сонеты в подражание Луису де Гонгоре и Франсиско Гомесу де Кеведо, но чья настоящая слава зиждилась на шуточных произведениях, запрещенных инквизицией. Это были такие стихи, как «Монументальная уборная, построенная автором в саду церкви для весьма деликатных занятий», в которой провозглашается, что ни один человек, как бы низок он ни был, будь он даже португалец, не сможет сказать ничего плохого о дерьме. Экскременты, писал Гарсна с достойным Дали энтузиазмом, благотворны, это знак нашей истинной природы, что-то вроде философского камня, который «аптекари Саррии созерцают денно и нощно». Он вспоминал о крестьянских корнях этого культа: экскремент удобрение, друг фермера, символ мира и процветания.