Seny приблизительно значит «здравый смысл»; то, что Сэмюел Джонсон называл bottom (основа, суть), инстинктивное чувство порядка, отказ от гонки за новшествами. Это слово близко по смыслу выражению «природная мудрость», это качество трактуется почти как теологическая добродетель. Когда в XV столетии каталонский поэт-метафизик Аусиас Марш хотел выразить
всю свою преданность безымянной женщине, к которой обращался в стихах, он называл ее llir entre cards (лилия среди чертополоха) или plena de seny (исполненная мудрости). Каталонцы считают, что seny их главная национальная черта. Для них это то же самое, что duende (дух, символизирующий фатализм и трагическую непредсказуемость) для живущих южнее испанцев. Seny добродетель сельского жителя, возникающая из установившейся рутины и незыблемых обязанностей деревенской жизни. В «Формах каталонской жизни» (1944) Хосеп Ферратер Мора дал пространное определение seny. «Человек, обладающий мудростью, это прежде всего спокойный человек; тот, кто смотрит на вещи и человеческие поступки спокойным взглядом». Это зеркальное отражение кастильского донкихотства, свойство, которое можно противопоставить излишней утонченности интеллектуала. Тут-то и таится опасность неразвитость, низкий культурный уровень. Прагматический характер этой «мудрости, здравого смысла», считает Ферратер Мора, поставил на каталонцев клеймо бездуховности и поместил их национальный характер где-то между «пуританским и фаустианским. Для романтика или фаустианца спасение души и мораль значат мало; пуританин только и озабочен спасением души и моралью. Человек истинно мудрый не отвергает ни житейского опыта, ни спасения души и всегда старается установить плодотворную связь между обоими, избегая крайностей».
Возможно, каталанская seny в какой-то степени и является, как думал Мора, бездуховной. Это подтверждается например, опытом одного моего друга-каталонца, который поехал на Рождество домой, в родную деревню, и вместе со своей деревенской родней пошел в церковь на рождественскую службу. Церковь была битком набита. Священник и дьякон вынесли изображение младенца Иисуса Христа, чтобы все верующие могли приложиться к его деревянным ступням. Выстроилась длинная очередь, и священник вычислил, что только к трем часам утра он сможет освободиться и сесть за праздничный стол. Тогда он пошептался с дьяконом, после чего тот вышел в ризницу и вскоре принес второго младенца Христа. Образовались две очереди, и ритуал занял вдвое меньше времени. Вероятно, только в Каталонии, главной индустриальной области Испании, трезвый и быстрый расчет так хорошо сочетается с набожностью.
Отдохновение от seny это rauxa, «неконтролируемая эмоция, взрыв». Этот термин приложим к любому иррациональному поступку, проявлению дионисийского начала например, напиться, болтаться без дела, поджечь церковь, нарушить общественное спокойствие. Праздники призваны дать rauxa законный выход. В Иванову ночь, в июне, например, по всей Каталонии горят костры, а в городах стоит непрекращающийся грохот от фейерверков, которые продолжаются до пяти-шести часов утра. Даже в Нью-Йорке по случаю Четвертого июля не бывает такой «бомбардировки». Rauxa и seny сосуществуют, подобно орлу и решке на разных сторонах монеты; их нельзя разделить, и Жоан Миро считается выразителем каталонской души прежде всего потому, что ему присуще и то и другое, и в изобилии.
Возможно, самая распространенная форма бытования rauxa это непреходящий вкус к неприличному юмору, связанному не столько с сексом (по крайней мере, не чаще, чем принято в США, и, может быть, даже реже, чем в остальной Испании), сколько с пищеварением, и в особенноcти с его последней фазой. Озабоченность каталонцев экскрементами привела бы в восторг Зигмунда Фрейда: ни одно общество не смогло бы предоставить ему столь многочисленных и блестящих подтверждений его теории анальной ретенции. В этом смысле каталонцы напоминают весьма меркантильных японцев и немцев.
Удовольствие от удачного акта дефекации в Каталонии считается вполне сравнимым с удовольствием от приятной трапезы. «Menjar bem 1 cagar fort 1 по tingues por de la mort» гласит народная поговорка («Ешь хорошо, испражняйся обильно и тебе не страшна смерть»).
Все, связанное с экскрементами, имеет некую праздничную окраску, вовсе не принятую в Европе. В Праздник волхвов 6 января детям, которые хорошо себя вели весь год, дают хорошенькие мятные конфетки; плохие же дети получают саса i carbo, «какашки и уголь», символы ада, который ожидает их, если они не исправятся. Впрочем, уголь побоку. Зато кондитеры делают специальные комочки из коричневого марципана, украшая некоторые из них сахарными мушками. Кроме того, существует персонаж под названием tio, «дядюшка», нечто среднее между французским buche de Noel и мексиканским Piñata. «Дядюшка» это искусственное полено, внутри которого сладости и побрякушки. Его вынимают при всеобщем оживлении в Рождество; дети колотят по нему палками и кричат: «Caga, tiet,
caga!» («Какай, дядюшка, какай!»), пока оно не расколется и не извергнет свои сокровища.