Когда членам Коринфской лиги, объединившей полисы Эллады, было сообщено о желании Александра получать религиозные почести в храмах среди традиционных [71] богов, последовало возмущение народного собрания Афин. Подкупленный оратор Демад, предложивший объявить македонского царя «тринадцатым богом», по инициативе Демосфена был приговорен к смертной казни, лишь затеи замененной огромным штрафом и ссылкой. Большинство же греческих городов покорилось. Спартанцы, со свойственной им лаконской краткостью, вынесли постановление, гласившее: «Если Александру угодно быть богом, пусть будет им!»
Как Гераклу, Новому Дионису, сыну Зевса-Аммона, воздают отныне культовые почести новому богу греческого пантеона. Художники, окружавшие Александра, должны были воспеть божественность их покровителя, показать в пластических образах его сверхчеловеческую сущность, его мистическую связь с небесами. Портрет обожествленного завоевателя мира становится таким важным политическим оружием, что, по преданию, Александр «издает указ, чтобы его портретов не писал на полотне никто, кроме Апеллеса, не вырезал на геммах никто, кроме Пирготеля, и не отливал из бронзы никто, кроме Лисиппа!» В статуях последнего мастера царь представал словно ведущим беседу с самим Зевсом. Вот эпиграмма на его портрет работы Лисиппа:
еще и тем, что, по всей вероятности, мастер воспроизвел в ней недошедшую до нас картину Апеллеса «Александр Громовержец».
Царь предстает в героической наготе, свойственной культовым изображениям, в руках его перуны Зевса, скипетр и эгида, у ног зевесов орел. Удлиненные пропорции тела нового бога могли быть навеяны скульптурными портретами Лисиппа. Безбородая портретная голова Александра-Зевса увенчана царской диадемой. В монетах [72] и геммах сохранились все этапы обожествления македонского царя: здесь Александр-Геракл изображение, по преданию, служившее печатью императору Августу. Здесь и Александр-Дионис, облаченный в шкуру слона, и Александр-Аммон с рогами барана и Александр-Гелиос в короне бога солнца. Сам стиль изображений молодого царя, охваченного мистическим экстазом, с вдохновенным лицом, развевающимися кудрями и поднятым к небесам взором, должен был поднимать его над обыдённостью, делать в глазах подданных воплощенным богом. Этот образ царя-бога, мистически связанного с космическими силами, произвел сильное впечатление на современников Александра и оказал несомненное влияние на портреты его преемников.
Мы увидим, что вплоть до эпохи Римской империи портреты Александра остаются своеобразным «эталоном» изображения обожествленного властителя, влияние их можно проследить не только в изображениях эллинистических царей, но и в портретах римлян.
В птолемеевском Египте новый государственный культ монархов, тесно связанный с освящавшим его прецедентом обожествлением Александра, получает свое окончательное оформление и завершение. Птолемею I воздаются религиозные почести вместе с Александром и Гераклом. Поэт Феокрит пишет:
Ленинградская «камея Гонзага» относится к числу самых прославленных античных гемм. Она позволяет увидеть, какой царственной, по-восточному пышной роскошью окружался династический культ Птолемеев.
На редком по величине (около 16 см) куске многослойного агата неизвестный резчик III в. до н.э. вырезал парный портрет правящей четы обожествленных Птолемея II и Арсинои II. Мужской портрет, словно освещенный ярким потоком света, вырезан на белом среднем слое камня, голубовато-белое лицо царицы на втором плане будто уходит в тень, стушевываясь перед сиянием, исходящим от повелителя. Нижний серый слой агата образует фон, а в верхнем коричневом слое вырезаны шлем, эгида Зевса на плечах царя, его кудри. Колористические возможности многослойного агата позволили художнику создать виртуозный образец «живописи в камне», где и тончайшие переходы и контрасты цвета кажутся естественными, словно заложенными в самом материале.
Ликующей, мажорной энергии полон портрет царя, взор его устремлен вперед и ввысь, пряди волос своевольно выбиваются из-под шлема, рот полуоткрыт. Динамичность портрета подчеркивает энергичный разворот плеч, отброшенный край эгиды, извивающиеся змеи, смещенные потоком воздуха чешуйки. В портрете царицы, напротив, все дышит покоем и умиротворенностью, глаз полуприкрыт веком, и взгляд, в котором подчеркнуты женственная мягкость и скромность, контрастирует с патетическим взором царя. Сам силуэт ее лица с плавными переходами и более мягкими формами как бы являет вторую музыкальную тему этого пластического дуэта, сочетаясь и споря с острым и энергичным рисунком профиля царя. Голову царицы венчает покрывало и лавровый венок. [74] Убор, царя полуреальный, полусимволический включает шлем с венком, панцирь и эгиду Зевса. Патетические головы Медузы и Гения Ужаса усиливают фантастичность царского одеяния. Все это делает парный портрет ярким, мажорным, в котором удавшееся мастеру воплощение тесного единения супругов не помешало подчеркнуть и приподнять идеальный образ обожествленного царя-героя, образ, сложившийся в античном искусстве под впечатлением личности Александра Македонского.