как фигуры на игральных картах, образуя фантастическое единое двуглавое изображение-перевертыш.
При всей условности нового языка мастера отваживаются порой на многофигурные повествовательные композиции. Такова эрмитажная гемма с изображением женщины, правящей колесницу на распростертого на земле мужчину. Келер видел здесь иллюстрацию к греческому мифу о гибели Эномая. Нам же представляется, что резчик мог гораздо естественнее взять за основу италийскую легенду о смерти одного из этрусских царей Рима Сервия Туллия.
Особенным изяществом отличаются незатейливые анималистические сюжеты мастеров III в. до н.э., подобные двум играющим собачкам или трехглавому стражу Аида Церберу, производящему отнюдь не страшное, а скорее комичное впечатление.
Образец, пожалуй, самого последовательного применения новых приемов резьбы эрмитажный скарабей III в. до н.э. с изображением трех персонажей, плывущих [68] в лодке, где, по-видимому, резчик по традиции стремился изобразить «похищение прекрасной Елены». Фигуры людей, построенные из простейших комбинаций шариков, становятся похожи то на муравьев, то на водолазов в скафандрах. Некоторые сюжеты поздних этрусских скарабеев стиля «а глоболо» могут быть определены лишь при сопоставлении нескольких промежуточных вариантов. Таково изображение «самоубийства Аякса», на первый взгляд скорее похожего на танцующего неповоротливого водолаза. Обыкновенная собачка под резцом мастера позднего декоративного стиля вдруг превращается в какую-то немыслимо-вытянутую таксу на колесиках, а орел становится похож на комичного птенца из фильмов Уолта Диснея.
Этот неузнаваемо преображенный мастерами-формалистами мир вызвал неожиданно интерес не историков искусства, а писателей-фантастов. Люди в скафандрах с антеннами в шлемах (так истолковывались острые смелые штрихи, подчеркивающие нос и бороду), космические корабли с выхлопами реактивного топлива (за них были приняты украшения кормы «аплуструмы») казались долгожданным подтверждением догадок о пришельцах из других миров, посетивших нашу планету. Если бы писатели этого толка были последовательны, им следовало бы признать, что птицы, собаки, львы, решенные в абсолютно тождественной манере, что и «пришельцы в скафандрах», тоже являются представителями фауны неземной.
Так неожиданно подшутил над псевдонаучными претензиями маленький мир в себе, мир этрусских скарабеев, где царили свои законы развития стиля. На этапе этого позднего декоративного класса гемм, где-то в конце III начале II в. до н.э. развитие этрусских скарабеев прекращается. К III в. резчики всех центров античного мира переходят от гемм, крепившихся на вращающейся дужке, к изготовлению вставок-печатей в неподвижных перстневых оправах. Не без влияния своих соседей латинян и греков-кампанцев этрусские мастера также начинают вырезать эти вставки, какое-то время сочетая их с традиционным видом гемм-скарабеев, даже тогда, когда повсюду, кроме Этрурии, старая техника была оставлена.
Традиции этрусских камнерезов продолжают жить и позже, в многочисленных сериях «италийских гемм» III вв. до н.э. Многие из них, возможно, вырезались [69] еще и этрусскими мастерами, чье искусство было ассимилировано, а их изделия поглощены художественной культурой республиканского Рима.
Глава IV. Портрет властелина
в афинском «Пестром портике» сестру стратега Кимона Эльпинику.
Должны были произойти коренные изменения в общественной жизни Эллады, чтобы оказались забытыми религиозные запреты, связанные с изображением лица живущего среди других человека. Предписания культа и глубокие традиции аристократической культуры архаики, одиозность стремления сильных лиц к тирании не могли еще долго не оказывать своего влияния в этом вопросе.
Радикальные изменения здесь принесла лишь эллинистическая эпоха. Именно монеты и геммы свидетельствуют об особом внимании к портрету. В эту эпоху он становится преимущественно прерогативой монарха, будучи тесно связанным с культовым почитанием, которым окружается личность властителя нередко еще при его жизни. Александр Македонский первым в Греции нарушает вековые запреты, и вместо изображения божества на лицевой стороне его монет появляются первые портреты царя. Правда, начальные шаги были достаточно осторожными. Вместо традиционного Геракла, покровителя Македонской династии, на тетрадрахмах Александра чеканится портрет юного царя, облаченного в львиную шкуру, подобно Гераклу. Возмущенным приверженцам старого предоставлялось игнорировать портретное сходство и считать, что по сути ничего не изменилось.
После побед на Востоке Александр становится объектом поклонения, которым издавна окружали своих повелителей персы. Он оценил преимущества, которые давало обожествление его личности для тех грандиозных политических целей, которые он себе ставил. Ореол «мстителя за Грецию», слава «освободителя» явно были недостаточны; гораздо более действенным и универсальным был ореол божественности самой личности Александра. По преданию, царь откровенно произнес однажды: «О, если бы и индусы признали меня богом, ведь на войне все решает престиж!» Однако то, что казалось само собой разумеющимся на Востоке, встретило упорную оппозицию в Греции. Последовали заговоры македонской гвардии и ближайших друзей монарха.