А когда они проезжали мимо войска, граф Кински, командир одного из немецких полков, отдал им такую же честь, какую полагалось отдавать генералам; это польстило дамам тем более, что галантный полковник был племянником Валленштейна.
В Бур-ла-Рене мадемуазель де Монпансье встретилась с принцем де Конде, выехавшим навстречу ей вместе с герцогом де Бофором, принцем Тарантским, г-ном де Роганом и всей знатью Парижа. Завидев принцессу, он спешился и почтительно поклонился ей. Мадемуазель де Монпансье пригласила его сесть к ней в карету и отправилась вместе с ним в Париж, чуть ли не половина которого собралась, ожидая ее, у заставы. Более ста карет сопровождали ее по дороге в Люксембургский дворец. Принцессе явно представился случай повторить свой Орлеанский поход.
Все предвещало решительную схватку между королевской армией и войсками принца де Конде. Покинув Мелён, король отправился в Ланьи, чтобы устроить там смотр войскам, приведенным из Лотарингии маршалом Ла Ферте-Сенектером, а затем доехал до Сен-Дени и устроил там свою ставку. И в самом деле, поход на Париж был делом решенным: речь шла о том, чтобы атаковать войска принцев, растянувшиеся вдоль Сены, между Сюреном и Сен-Клу. Сочтя свою позицию непригодной для обороны, принц де Конде решил сняться с лагеря ночью и расположиться в Шарантоне. Поскольку в сражении, о котором пойдет дальше наш рассказ, мадемуазель де Монпансье снова сыграла главную роль, то говорить мы будем в основном о ней, воспринимая ее как стержневую фигуру разворачивавшихся событий.
Вечером 1 июля 1652 года, примерно в половину одиннадцатого, мадемуазель де Монпансье услышала барабанный бой и звуки труб; она подбежала к окну, открыла его, и, поскольку ее покои отделял от крепостного рва лишь сад Тюильри, без труда услышала поступь солдат принца де Конде, проходивших колонной вдоль этого рва, и даже смогла различить марши, которые они играли. Она простояла так до полуночи, погруженная в раздумья и смутно предчувствуя, что наступающий день станет для нее великим днем.
В тот вечер к ней приходило несколько друзей, желавших засвидетельствовать ей свое почтение, и среди них был г-н де Фламарен, с которым она подружилась во время похода на Орлеан.
А знаете, дорогой Фламарен, спросила принцесса, о чем я думала, когда вы вошли?
Право, нет, ваше высочество.
Так вот, я думала о том, что завтра совершу какой-то поступок, столь же неожиданный, как в Орлеане.
О! воскликнул Фламарен. В таком случае вашему высочеству придется быть очень изобретательной!
И почему же?
Да потому, что завтра ничего не случится; начались переговоры, и если армии сойдутся лицом к лицу, то лишь для того, чтобы побрататься.
Да, да! промолвила принцесса. Я знаю обо всех этих переговорах, и с нашей стороны крайне глупо терять из-за них время попусту, вместо того чтобы готовить наши войска к сражению, ибо за эти дни Мазарини собрал все свои войска, а потому ничего, кроме неблагоприятного для нас поворота событий, завтрашний день принести не может.
Вы так полагаете?
Да! И он пройдет для вас, одного из переговорщиков, удачно, если все обойдется лишь сломанной рукой или ногой!
Ну, ну! промолвил Фламарен, прощаясь с принцессой. До свидания, и завтра мы увидим, кто из нас ошибается вы или я.
И они расстались, смеясь.
Фламарен был совершенно спокоен относительно наступавшего дня, ибо ему предсказали, что умрет он лишь с веревкой на шее.
Мадемуазель легла спать около часу ночи, но в шесть утра услышала стук в дверь. Она резко проснулась и позвала горничных, которые ввели в комнату графа де Фиески. Он был послан принцем де Конде к герцогу Орлеанскому, чтобы известить его о том, что на рассвете войска принца были атакованы королевской армией между Монмартром и Ла-Шапелью; что же касается
него, графа де Фиески, то его только что не впустили в ворота Сен-Дени, и это внушило ему сильное беспокойство, как бы в случае отступления то же самое не случилось с принцем. И потому он умолял герцога Орлеанского сесть верхом и лично увидеть, в каком состоянии находятся дела; но произошло то, что в решительную минуту происходило всегда: мужество изменило Гастону, и он отказался встать с постели, заявив, что очень плохо чувствует себя. И вот тогда, не имея более надежды ни на кого, кроме принцессы, граф явился к ней, чтобы от имени принца де Конде умолять ее не оставлять его на произвол судьбы.
Но мадемуазель де Монпансье ни в коем случае и не собиралась этого делать: она вкусила в Орлеане ту живительную атмосферу гражданской войны, какая наполняла существование г-жи де Шеврёз и герцогини де Лонгвиль, и обрела в ней все ощущения игры, в которой на кон ставят свою жизнь, а не свое богатство. А кроме того, принцесса де Конде была очень больна в это время, и мадемуазель де Монпансье, вечно искавшая себе мужа, питала в глубине сердца если и не желание, то, по крайней мере, надежду выйти замуж за принца де Конде. И потому она пообещала графу де Фиески сделать все, что будет в ее силах, живо поднялась, со всей возможной поспешностью оделась и помчалась в Люксембургский дворец, где застала герцога Орлеанского уже на ногах, стоящим на крыльце.