Видели их лица?
На улице было темно. Свет горел только у моста. Я шла по лестнице, а они спускались навстречу. Один высокий, в куртке. Хорошая такая куртка, спортивная... Другой моего роста...
Дальше.
«Девушка, вы к нам?» спросил высокий. «Она к нам», ответил за меня низкий. Обнял... Я хотела отшутиться, но он выхватил папку. А там стипендии двух девчонок, я им несла... Кто-то из них завернул мне руку. Я хотела крикнуть, но не успела. Высокий зажал рот кожаной перчаткой и толкнул к перилам. Я почувствовала, что лечу вниз... Вот и все.
Больше ничего не запомнили?
Нет... То есть
по инстанциям.
Короче, снова не вытерпел Гришка. Сначала мы должны набрать добровольцев!
Добровольцы будут, сказал от двери лохматый парень. Дай сессию перевалить...
Сам не можешь другому расскажи, посоветовал Измаил.
А как вас разыскать? Я с первого этажа.
Стучи в три двадцать два, ответил Измаил.
XI
Все словно сговорились не замечать Машиных страданий и при ней то и дело пускались в оживленное обсуждение предстоящего маршрута.
«Байкал! Ах, как это чудесно Байкал!.. Витя, говорят, ты ел омуля? Ну и как?..»
Любимое Машино место в автобусе рядом с шофером уже захватила одна из эквилибристок.
Телеграфом попросили вычеркнуть имя Маши Соловей из афиш.
Тетя Сима начислила ей отпускные и дорожные одним словом, выдали расчет.
Маша знала, что когда-то это должно было произойти. Но она не думала, что все это будет ранить так сильно. По временам ей казалось, что даже верблюд Байнур не берет хлеб из ее рук, презирает за измену цирку.
Маша плакала, колебалась.
Измаил все видел, но не делал никаких попыток помочь ей. Он внутренне сжался и молчал. «Выбирай!» казалось, говорило все его поведение.
Угу. Измаил даже не оторвался от книги.
Приду поздно.
Угу.
Маша остановилась за его спиной. «Ну, обернись! Скажи что-нибудь ласковое!..» Измаил продолжал читать.
Я... ухожу, сказала Маша, стараясь, чтобы это прозвучало как можно беспечнее. Не скучай!
Что ты?! Я с парнями. Будь здорова! Измаил лишь на мгновение отвел глаза от книги.
Маша ушла.
«Какой он сильный, думала она по дороге. У него все ясно и просто! Мне бы так...»
К привычному восхищению силой Измаила вдруг примешалась щемящая печаль. «Сильный, сильный... Всегда сильный. В броне. А как же быть тем, кто без брони?»
В цирке ее печаль усилилась, перешла в уныние.
Тетя Сима ходила с заплаканными глазами. Байнур заболел, и его номер отменили. Зрителей было мало.
И хотя проходы к манежу были уставлены последними осенними цветами, праздника в шапито не получалось.
Маша переоделась. Перед выходом на арену ее охватило оцепенение. Замирающая дробь барабана, неясный шум невидимого за портьерами зала неужели все это в последний раз?!
Ведущий дважды повторил ее имя, а Маша все не могла двинуться с места.
Что же вы?.. укоризненно и мягко подтолкнул ее кто-то в спину.
Маша оглянулась. Витя! Но почему же «вы»? Где его ласковое, родственное: «Машенька... смелей, рысенок...»? Куда все это уплывает, исчезает навсегда?!
Она выбежала на арену, всем телом ощущая последний свет юпитеров, последние рукоплескания, последний детский взгляд из второго ряда...
От напряжения работала плохо. Но зрители были настроены добродушно и наградили ее выступление щедрыми аплодисментами.
Как во сне, Маша покинула арену.
Едва она скрылась за кулисами, как ее подхватили, усадили в кресло и в нем подняли на вытянутых руках.
Все закачалось, поплыло, послышался чей-то негромкий смех... Маша закрыла глаза.
«Все-таки я еще своя у них...» мелькнуло в голове.
Она давно знала эту старую цирковую традицию: в день закрытия после каждого номера уносить артиста за кулисы в кресле. И не думала никогда, что это так ее взволнует.
Не дождавшись, когда ее опустят на землю, Маша соскочила с кресла, судорожно обняла парней в униформе и выбежала во дворик.
Байнур, Байнур! Что же мне делать?! Плача, Маша обхватила руками шею верблюда.
Байнур медленно и равнодушно пережевывал жвачку. Под ладонью Маши вздрагивали старые, жесткие мускулы.
У Байнура совета просишь... А родную тетку, заменившую тебе мать, не слушала... раздался за спиной голос, полный обиды.
Маша перестала плакать. Но шею Байнура не отпускала.
Все жить торопишься, продолжала тетка. Легко бросаешься самым дорогим... Цирк тебе не нужен... На электронику потянуло. Как же красиво и модно звучит! А что она тебе, электроника, если ты рождена артисткой?! Спохватишься да поздно
Значит, мне повезло, сказал Измаил, целуя ее.
Но к вечеру ей стало невмоготу: в семь часов уезжал цирк.
Маша заторопилась, стала лихорадочно переодеваться и от растерянности оделась как-то небрежно, пестро.
Ветер куролесил по улицам. Парки оголились, стали просторными. Люди шли торопливо.
В городском саду разбирали карусели. На летней эстраде было полно листьев искателей затишья и приюта. Микрофон, от дождя одетый в кожаный колпачок, походил на невеселого гнома.
Все словно собралось в отъезд.
Но на рекламных щитах еще висели цирковые афиши: «Клоунада. Воздушные гимнасты. Артисты Кадыр-Гулям, семейный номер...»
От внезапного ветра, пронизавшего все тело, Маша запахнулась плотнее в плащ.