был бы погибнуть, либо он. (21) Да, кроме того, если бы даже отец и пожелал отважиться на судебный процесс, как вы думаете: друзья позволили бы ему остаться и поручились бы они за него? Не стали бы они скорее упрашивать и умолять его уехать куда-нибудь, где он мог бы и сам спастись, и меня не губить? (22) Однако даже тогда, когда отец мой преследовал Спевсиппа обвинением в противозаконных действиях, он говорил то же самое: что он никогда не приходил в Фемак к Фереклу. Он предлагал допросить под пыткой рабов, и тех, кто выдаст рабов на пытку, не уличать больше в том, что они не пожелали этого сделать, а тех, кто не пожелает, принудить. И вот, когда мой отец говорил это, как все вы знаете, что еще оставалось бы сказать Спевсиппу, если только эти люди говорят правду, как не следующее: "Леогор, чего ради ты говоришь о слугах? Не донес ли на тебя твой сын, вот этот самый, и не утверждает ли он, что ты бываешь в Фемаке? А ты уличай своего отца, или тебе не будет безопасности!" Сказал бы это Спевсипп, граждане, или нет? Я думаю, что да. (23) Так вот, если я действительно выступал в суде или речь какая-нибудь шла обо мне, или донос какой-нибудь существует, сделанный мною, или письменное заявление, не то что мое о другом, но если даже и другого кого обо мне, то пусть всякий желающий выступит здесь и уличит меня. Но в том-то и дело, что я не знаю никого, кто был бы более нечестив и вероломен в своих словах, чем люди, которые сочли, что нужно только одно: иметь наглость выступить с обвинением; а что их смогут уличить во лжи, это их ничуть не заботило. (24) Конечно, если бы было правдой все, в чем они меня обвинили, вы гневались бы на меня и считали бы себя вправе наложить на меня самое тяжелое наказание. Точно так же я считаю справедливым, чтобы вы, зная, что они лгут, считали их негодяями. Будьте спокойны: уж если по самым главным пунктам выдвинутого ими обвинения они с очевидностью уличаются во лжи, то по тем пунктам, которые имеют много меньшее значение, я и подавно легко докажу вам, что они лгут.
(25) Вот каким образом произошли эти четыре доноса о мистериях. Что касается тех, кто вынужден был удалиться в изгнание в связи с каждым доносом, то я зачитал вам их имена, и свидетели подтвердили это своими показаниями. Однако, кроме того, я ради пущего вашего доверия, граждане, сделаю вот еще что. Ведь из тех, кто удалился в изгнание из-за мистерий, одни умерли в изгнании, другие же возвратились, находятся здесь и присутствуют сейчас по моему приглашению. (26) Так вот, во время моего выступления я предоставляю каждому желающему возможность уличить меня в том, что кто-либо из них был вынужден удалиться в изгнание из-за меня, или что я донес на кого-нибудь, или что каждый из них не был вынужден удалиться в изгнание в связи с теми доносами, на которые я вам указал. И если кто-нибудь уличит меня во лжи, делайте со мной все, что хотите. Я умолкаю и уступаю место, если кто-нибудь хочет выступить.
(27) Ну а дальше, граждане, после того, как доносы были совершены, что сталось с наградами за них? Ведь согласно постановлению Клеонима они были установлены в тысячу драхм, согласно же постановлению Писандра в десять тысяч. О них стали спорить как те, кто совершил доносы, так и Пифоник, утверждавший, что он первый сделал заявление о совершении преступления против государства, а также Андрокл, выступавший от имени Совета. (28) Поэтому народ решил, чтобы споры были разрешены в суде фесмофегов гражданами, посвященными в мистерии, после того как они выслушают все о доносах, которые представил каждый доносчик. И оии присудили первую награду Андромаху, а вторую Тевкру, и получили во время Панафинейских состязаний: Андромах десять тысяч драхм, а Тевкр тысячу. Позови же мне свидетелей этого дела.
Свидетели
(29) Относительно мистерий, граждане, из-за которых меня привлекли к суду и в связи с чем вы, посвященные в мистерии, пришли сюда, мною было показано, что ни нечестия я не совершал никакого, ни доноса не производил ни на кого, ни признания не делал об этом никакого и что даже и нет у меня ни одного прегрешения по отношению к богиням ни большого, ни малого. А в этом ведь и важно вас убедить. Возьмите вы речи моих обвинителей: они иного тут вопили о всех этих страшных, прямо-таки ужасных вещах и разглагольствовали о том, какие наказания и кары претерпел каждый из тех, кто еще раньше поступил преступно и нечестиво по отношению к богиням. (30) Однако что из этих речей или дел имеет отношение ко мне? Ведь я еще больше, чем мои обвинители, осуждаю тех людей и считаю, что они должны были погибнуть именно потому,