Не так быстро, сударь. Немного постоим.
Это после первого инфаркта. Впрочем, он не сильно берегся и второго не пережил
У меня сохранилось мелкое невнятное фото: Крым, 68-й год как раз мы только познакомились, на баскетбольной площадке в футбольном азарте мечутся четыре фигурки вот же свела судьба! Играют: Петр Фоменко, Петр Якир, Леонард Терновский и он. О каждом книгу можно написать. Вот они, слева направо:
гениальный режиссер, мастер трагикомедии, наш сегодяшний Мейерхольд:
сын расстрелянного Сталиным командарма, арестован в возрасте четырнадцати лет, затем последовали семнадцать лет тюрьмы, этапов, лагерей и ссылок;
скромный московский рентгенолог, основательный и методичный в мыслях и поступках, что и привело его на три года в лагерь, за правозащитную деятельность, в брежневские времена;
и наконец он, Борис Борисович Вахтин, дорогой Борь Зорич, игравший в футбол значительно хуже, чем в шахматы, но с не меньшим азартом.
Когда бы я ему ни позвонил, в какую бы минуту ни застал, всегда откликался его неизменно приветливый басок:
Здра-авствуйте, сударь дорогой!
Словно он каждую секунду был рад мне. Потому что он вообще, изначально был доброжелателен к людям и, следовательно, всегда был готов их приветствовать. Были, конечно, в его жизни люди, ему неприятные, но сколько ни стараюсь, не припомню его в ненависти или злобе по отношению к кому-либо. Самое большее досадливо морщился. Неприятные люди были ему не любопытны. Так что. вероятно, их он не удостаивал своего ласкового привета. Я когда прикидывал на язык возможные замены этим биологическим оклик? и нашего времени: «Мужчина!», «Женщина»! то вместе с «гражданин-гражданка» отметал и «сударя-сударыню» как неестественный архаизм.
А у него звучало совершенно натурально:
Здра-авствуйте, сударь!
Господи, как не хватает мне голоса этого.
Он Питер знал замечательно. И Питер его знал. Китаист, публицист, прозаик. Все так, все верно. Но главное не китаист, не прозаик, а Борис Борисович. Какой он был китаист, я не знаю. Каков был его общественный вес его общественный вес был значителен, но я не об этом пишу. Я пишу о том, как я его любил.
Проза у него хорошая. Но у меня она с ним не сливается. У Булата сливается. У Фазиля, у Андрея Битова, у Юры Коваля их проза прямо вытекает из их речи. А у него разговор был другой. Правда, есть в его прозе одно, лично его, качество: солнечность, радостное состояние души. Так-то язык известный, питерская неформальная проза 60-х годов, этот ихний синтаксис чудной, лексика советская навыворот, у Марамзина еще и погуще но не солнечно. А у Бориса Борисовича солнечно. И вдобавок еще это языческое, что ли, восприятие естественной человеческой жизни, что и наполняет его прозу светлой эпической печалью и личной любовью. И в известной новелле и сержанта он любит, и фрау, которую любимый сержант застрелил, любит, и как-то неизбежно из этой любви выходит, чтобы непременно застрелил, а потом всю жизнь мучался тоже непременно Что-то я съезжаю на эту прозу интонация затягивает.
У него было множество любимых людей. И в Ленинграде, и в Москве, и черт-те где. На свои застолья он созывал только самых близких и то было битком, под сотню народу, и с каждым он был близок отдельно. Ну да, да, и радушный, и широкий но не этаким общим скользом по всем, а с единственным вниманием к каждому. Водочку поднимал бережно и, поочередно чокаясь, приговаривал «здравствуйте» то есть чокнуться было для него то же, что поздороваться. А дальше только веселел, точнее воодушевлялся, хмельным не помню его ни разу. Не забуду, как он пришел раз, воодушевленный, и тут же влюбился. Это было с ним как обвал. Он пришел и сразу отличил эту женщину, сразу проникся ее особым излучением и все:
весь вечер, разговаривая, выпивая и смеясь, он сидел рядом с ней и не то что ухаживал он сидел и откровенно любовался, с шутливым и в то же время подлинным восторгом, не замечая, что и она, и все вокруг ужасно смущены, так как здесь же находился ее человек, также бывший в сильном замешательстве от такого неожиданного и прямого обожания Борисычу деликатно объяснили Он как-то полушутя растерялся. «Да-а?» протянул он, улыбаясь и сожалея.
А другой раз видел я, как он расстраивался. Отчего не знаю, что-то не клеилось, не в делах в душе. Немоглось как-то.
И вот он ходит и восклицает время от времени, на все лады:
У всех есть все у меня нет ничего.
У всех есть все! У меня нет ничего!
У всех есть все, у меня нет ничего!.. Где справедливость?
И в самом деле
Главной его мыслью, страстью, постоянной головной болью была Россия. Он о ней думал всегда, даже когда думал совсем не о ней. Это состояние я знаю: когда, бывало, приходит в голову и целиком захватывает тебя какой-нибудь замысел пьесы или поэмы и тогда так и валишь в сюжет все что ни попадется на глаза, все к нему примеряешь и прикидываешь. И вся его проза о ней, о России, и все его знакомства с ней, и публицистика с китаистикой туда же. Хотя диссидентом он не был. Это дело было ему не по натуре. Конечно, не дай бог занесло бы его нечистой силой за решетку он прошел бы все круги достойнейше. Но изо дня в день заниматься правозащитной деятельностью это было не по нем. Но сочувствовал всегда и всей душой, и подробно расспрашивал, ему необходимо было знать. Еще бы. Дело-то было совестное. И непосредственно российское стало быть, и его. Тем и отличался он от великого, к сожалению, множества народу, осуждавшего, презиравшего и прямо ненавидевшего наших немногих диссидентов, за то, что они провоцируют власти на закручивание гаек. Простая мысль о том, что власти провоцируют всякого честного человека на сопротивление, не всем приходила в голову. Бранить диссидентов было комфортнее