Шрифт
Фон
Такую чую многотонность!
Но где же дети?
Вон. Обои.
Живот вперед и хвост трубою.
Идут, не чуя ног. ни рук.
В зубах несут они трофеи
«Беспроигрышной лотереи».
Какою кажется вокруг
Вся жизнь. (Что зря. заметим здраво.)
Вот и маманя. Браво, браво:
Взяла очередной мохер
Для дочки. Долго выбирала.
И снова меньше на размер.
Но что за грохот барабана
И трубный звук невдалеке?
Подходим. Мокрая поляна.
На ней в столпившемся кружке
Танцуют пары в нацодеждах,
Эстон с эстонкой визави.
Под вальс о сбывшихся надеждах
И состоявшейся любви.
В согласье с бодростью мотива
По лужам чешет перепляс.
Старательно и терпеливо
Участниками коллектива
Изображается экстаз.
Какой задор! Какие позы!
Цените нашу молодежь!
А по лицу катятся слезы
Какие слезы? Это дождь.
А по лицу читаешь прямо
Всего лишь выполненье плана.
Прощай, унылая поляна.
Ты пляшешь так же, как живешь.
Пойду и сяду за пиесу.
В ней смело я изображу
Царя, вельможу, и принцессу,
И праведника, и ханжу,
И беззаветного повесу.
Который впрочем, не скажу.
Иду! Скорее! Там, на Лайне,
Моя тетрадка, майне кляйне.
Назло треклятому дождю!
Скорей!
Пришел.
Пейзаж знакомый.
Но все ж не тот.
Ах боже мой!
Тот самый! Тот! Моей душой
В тумане исподволь искомый.
Моей сердечною истомой
Взыскуемый во мгле сырой
Привет, Кэмп-Дэвид дорогой!
Привет!
И пусть пребудет тайной,
Как я Тооминг спутал с Лайной:
Дождь залепил ли мне стекло,
Или надулся пива всласть я.
Или от гнета самовластья
Ну, словом, не было бы счастья.
Да вот ненастье помогло.
Давид!
Но будем по порядку.
Вошел в калитку за оградку.
Стучусь. «Да-да!» Вхожу. Давид.
Привет! целуемся трехкратно.
Ну, очень рад. И я обратно.
Давно? Три дня уже. Понятно.
Погода скушная стоит.
Да, очень тошно, когда скушно.
А это можно?
Это нужно!
И мы проходим в кабинет.
Располагаясь тет-а-тет.
И вынул я своей рукою
Коньяк, откуда не пойму.
Галина, русская душою.
Сама не зная почему
(А в сущности, отлично зная.
Галине Ванне по уму
Уступит женщина любая).
Внесла салат и колбасу,
Лобзнув меня по ходу дела.
Ну, как Москва? Да как Москва.
Эфрос Любимов?
Эта тема
Себя, пожалуй, изжила.
А что слыхать об академии?
Там чересчур большое бдение.
Лишь слухи вроде эпидемии
(А за окном сырая мгла).
Ну, с богом!
Первая пошла.
Ну а за первой, как по нотам.
Приспело время анекдотам.
Но нынче беден их сюжет:
Всё вариации про чукчей.
Иль нет у нас матерьи лучшей?
Иль юмор наш сошел на нет?
Едва ли. Может, неохота?
Нет, видно, в том загвоздка вся,
Что для созданья анекдота
Язык ведь чешут обо что-то
В глаза бросающееся:
Об армянина; об еврея;
Об яйца, а всего живее
Об выдающихся людей
Текущих дней.
Евреи за море уплыли.
Армяне радио закрыли.
И выдающихся яиц
Не видно у текущих лиц
Но чу! Изрек Давид Самойлов
(Имея разум Соломонов,
Он создал ряд своих законов.
Из коих первый и изрек):
«В застолье первый промежуток
Не превышает двух минуток.
Как днесь, так присно и вовек».
И по второй прошлась компанья.
Тут тело входит в первый жар.
Тут по порядку расписанья
Положен мемуарный жанр.
«Вот помню я» Ив изобилье
Текут неслыханные были
О чем угодно, кто про что,
Но главное о том, как пили
И что при том произошло:
Какие городились шутки.
Какие проводились сутки.
Какие рвались незабудки
С цветущих некогда полян
И только скачут промежутки
Под этот аккомпанеман!
И я все думал: что за диво?
Каким веселием полна
В воспоминаниях Давида
Вся пройденная им война!
Быть может, суть в догадке смутной,
Что это счастье, этот пыл
Был вызов смерти поминутной?
Не знаю. Главное, что был.
Предмет, казалось бы, ничтожный:
Как доставали самогон.
Сивуху, шнапс, одеколон
При обстановке невозможной.
Но для меня простите мне!
Веселье этих приключений
Значительнее всех значений
И всех фанфар о той войне.
Когда, бывало, в час бессонный
Воспоминаний длинный ряд
На смотр выводишь неуклонный
И генералов, и солдат
Вдруг впереди важнейших дат,
И знаменательных ступеней,
И замечательных свершений
Ты замечаешь бог ты мой!
Совсем иные эпизоды.
Какие легкою рукой
Зачислил в отставные взводы.
Но память выровняла строй,
И, дружно выступив сквозь годы,
Они стоят перед тобой.
Ночь на вокзале азиатском.
Два слова у товарняка.
Далекий отклик маяка
Огню на берегу камчатском.
Не помню, в чьей-то мастерской
Лицо, рисунок акварельный
А это эпизод похмельный.
Он тоже лезет в первый строй,
И прав, собака!
Лучше я
Закончу счет событьям давним
И подытожу, что нельзя
Поверхностное путать с главным.
Давид!
Давид берет тетрадь
И начинает вслух читать.
И я внимаю
Так пьется медленно вино
Густого южного настоя,
И в недрах тела твоего
Восходит солнце золотое.
Так отмыкаются ларцы
Один другого драгоценней.
Так задыхаются скворцы
Своею песнею весенней.
Так море, всею глубиной.
Легко и мощно в час прилива
Катит волною за волной,
И каждая неповторима.
И счастлив склон береговой.
Шел дождь, когда я шел домой.
Что дождь? Всего лишь непогода.
Ничтожная в масштабе года.
Сударь дорогой
Высокий, стройный. С такой вдохновенной сединой она его ничуть не старила, она как бы осеняла его молодые синие глаза. Совсем не помню его сутулым разве что над шахматной доской. Вставал легко, держался приподнято, ходил как-то взлетывая на каждом шагу, мне вечно казалось, что ему брюки коротки.
Оттого я все не мог привыкнуть, когда последнее время идешь с ним по Питеру, и вдруг он остановится и, улыбаясь, говорит:
Шрифт
Фон