Решетчатая калитка парка была незаперта, а лишь притворена с помощью подпорок; я толкнул ее и вошел внутрь.
Как только я шагнул туда, ко мне подошел какой-то молодой человек лет двадцати трехдвадцати четырех.
Вы, должно быть, господин Дюма? спросил он меня.
Да, сударь.
А я сын генерала Граббе.
Того, кто взял Ахульго?
Того самого.
Примите мои поздравления.
Ваш отец, насколько я могу вспомнить, сделал в Тироле то, что мой сделал на Кавказе, и это должно избавить нас от всяких церемоний.
Я протянул ему руку.
Мне только что стало известно о вашем прибытии, и я вас искал, сказал он. Князь Мирский будет очень огорчен, что его не оказалось на месте. Но позвольте мне в его отсутствие оказать вам гостеприимство.
Я рассказал ему, что со мной приключилось, какую я нашел себе квартиру и как мне только что не удалось застать дома подполковника.
А видели вы свою хозяйку? с улыбкой спросил меня молодой человек.
Разве у меня есть хозяйка?
Да. Так вы ее еще не видели? Это очень хорошенькая черкешенка из Владикавказа.
Слышите, Калино?
Если вы ее увидите, продолжал г-н Граббе, попробуйте заставить ее станцевать лезгинку: она прелестно ее танцует.
В этом отношении у вас, вероятно, возможностей больше, чем у меня, сказал я ему. Будет ли невежливо, если я попрошу вас предоставить эти возможности в мое распоряжение?
Изо всех сил постараюсь сделать это. Куда вы теперь направляетесь?
Возвращаюсь домой.
Хотите, я провожу вас?
Буду рад!
Я вернулся домой.
Через несколько минут нам доложили о приходе подполковника Коньяра.
Это имя показалось мне счастливым предзнаменованием: его носили двое моих друзей.
Предчувствие меня не обмануло: если кто-нибудь и мог помочь мне унять сожаление, испытываемое мною из-за отсутствия князя Мирского, о котором мне столько говорили, причем с такой доброжелательностью, так это тот, кто его замещал.
Он просил нас не беспокоиться по поводу нашего отъезда, назначенного на следующий день: все было в его власти и лошади, и конвой.
Кабардинский полк, находящийся под командованием князя Мирского и подполковника Коньяра, его заместителя, занимает самый передовой пост русских на вражеской земле.
Часто горцы, даже непокорные, просят разрешения прийти в Хасав-Юрт и продать там своих быков и баранов.
Это разрешение им всегда дается; однако покупать, напротив, им упорно запрещается.
В день нашего приезда двое горцев явились в город, имея охранное свидетельство, выданное подполковником, и продали тридцать быков.
Помимо скота, они доставляют в город мед, масло и фрукты.
Платят им, естественно, наличными.
Прежде всего они хотели бы купить здесь чай, но его строжайше запрещено им продавать.
Вот почему, назначая выкуп за пленных, они всегда оговаривают, чтобы кроме денег им давали еще в качестве подарка десять, пятнадцать, а то и двадцать фунтов чая.
Впрочем, набеги горцев распространяются даже на город: редкая ночь проходит без того, чтобы они кого- нибудь не похитили.
В конце лета солдаты и дети купались в Карасу. Было три часа пополудни, и подполковник прогуливался по крепостному валу.
В это время около пятнадцати всадников спустились к реке и стали поить своих лошадей прямо посреди купающихся.
Внезапно четверо из них схватили двух мальчиков и двух девочек, бросили их на седельную луку и стремительно унеслись прочь.
Услышав крики детей, подполковник увидел, что произошло, и отдал стрелкам приказ преследовать татар.
Стрелки спрыгнули или скатились с крепостного вала и погнались за похитителями, но те были уже далеко.
Однако один из захваченных мальчишек так больно укусил за руку своего похитителя, что тот выпустил его.
Мальчик соскользнул на землю.
Оказавшись на земле, он стал подбирать камни и с их помощью обороняться.
Татарин направил на него свою лошадь, однако мальчик змеей проскользнул между ее ног.
Татарин выстрелил в него из пистолета, но промахнулся.
Мальчик, более ловкий, попал ему камнем в лицо.
Стрелки тем временем приближались. Горец понял, что ему придется плохо, если он будет упорствовать; повернув
коня, он оставил ребенка, и его подобрали стрелки.
Трое других все еще находятся в плену; вначале горцы запросили за них тысячу рублей, однако это были дети солдат, а у солдат нет возможности собрать тысячу рублей; выкупать же пленников за казенные деньги запрещено.
И тогда дамы Хасав-Юрта стали собирать пожертвования. В итоге набралось сто пятьдесят рублей. Их предложили горцам, уже снизившим выкуп с тысячи рублей, которые они требовали вначале, до трехсот.
Подполковник уверен, что в конце концов горцы согласятся и на сто пятьдесят.
В сделках подобного рода посредником обычно служит какой-нибудь татарин из числа жителей города. Посредника подполковника Коньяра зовут Салават.
Каждая из сторон имеет своих шпионов, однако и на той, и на другой стороне разоблаченных шпионов расстреливают.
Не так давно один из лазутчиков подполковника был схвачен; его отвели на возвышенность, которая видна из русского лагеря, и пистолетным выстрелом разнесли ему голову.
Через два дня нашли его тело, наполовину изглоданное шакалами.