И в самом деле, через четверть часа после ухода полковника появились два ямщика, и мы уговорились с ними за восемнадцать рублей, то есть за семьдесят
Вам это понятно, Муане?
Дай Бог! ответил он.
Бог даст, будьте спокойны. Вы ведь знаете мой девиз: «Deus dedit, Deus dabit»[17]. По коням!
Мы сели на лошадей. Должен сказать, что я чувствовал себя весьма неудобно в казачьем седле, приподнятом на восемь дюймов над спиной лошади; правда, взамен этого на шесть дюймов короче были стремена.
Через полтора часа мы прибыли в Щедринскую крепость и сделали в ней остановку, чтобы дать передохнуть лошадям и переменить конвой.
Там мы еще раз встретились с нашим другом Тереком. Прекрасная казачка, которую он принес в дар старому Каспию и которую старый Каспий с такой благодарностью принял из его рук, несомненно была родом из Червленной.
Однако тут мне стало заметно, что я говорю с моими читателями почти непонятным языком, а это совсем не в моих привычках.
Поспешу поэтому выразиться яснее.
Вы ведь слышали о Лермонтове, дорогие читатели, не правда ли? После Пушкина это самый великий поэт России. Сосланный на Кавказ за стихи, которые были написаны им на смерть Пушкина, убитого на дуэли, он и сам был убит там на дуэли.
Когда были напечатаны первые его стихотворения, петербургский комендант Мартынов вызвал его к себе.
Меня уверяют, что вы сочиняете стихи? произнес он строго, но в то же время с оттенком сомнения.
Лермонтов признался в преступлении.
Сударь, произнес комендант, неприлично дворянину, гвардейскому офицеру, сочинять стихи. Для такого занятия есть люди, называемые авторами. Вы отправитесь на год на Кавказ.
Вместо одного года Лермонтов провел там пять или шесть лет.
За это время он написал много прекрасных стихотворений. Одно из них носит название «Дары Терека».
До Червленной нам предстояло ехать еще двадцать одну версту берегом Терека. Никакой звук не вторит поэтическому ритму лучше, чем рокот реки. Я прочту вам сейчас «Дары Терека», стремясь, насколько это возможно в переводе, сохранить в стихах поэта их своеобразный колорит:
Терек воет, дик и злобен, Меж утесистых громад, Буре плач его подобен, Слезы брызгами летят. Но, по степи разбегаясь, Он лукавый принял вид И, приветливо ласкаясь, Морю Каспию журчит:
«Расступись, о старец-море, Дай приют моей волне! Погулял я на просторе, Отдохнуть пора бы мне. Я родился у Казбека, Вскормлен грудью облаков, С чуждой властью человека Вечно спорить был готов. Я, сынам твоим в забаву,
Разорил родной Дарьял И валунов им, на славу, Стадо целое пригнал».
Но, склонясь на мягкий берег, Каспий стихнул, будто спит, И опять, ласкаясь, Терек Старцу на ухо журчит:
«Я привез тебе гостинец! То гостинец не простой: С поля битвы кабардинец, Кабардинец удалой.
Он в кольчуге драгоценной, В налокотниках стальных: Из Корана стих священный Писан золотом на них. Он угрюмо сдвинул брови, И усов его края Обагрила знойной крови Благородная струя;
Взор открытый, безответный, Полон старою враждой; По затылку чуб заветный Вьется черною космой».
Но, склонясь на мягкий берег, Каспий дремлет и молчит; И, волнуясь, буйный Терек Старцу снова говорит:
«Слушай, дядя: дар бесценный! Что другие все дары? Но его от всей вселенной Я таил до сей поры.
Я примчу к тебе с волнами Труп казачки молодой, С темно-бледными плечами, С светло-русою косой. Грустен лик ее туманный, Взор так тихо, сладко спит, А на грудь из малой раны Струйка алая бежит. По красотке-молодице Не тоскует над рекой Лишь один во всей станице Казачина гребенской.
Оседлал он вороного И в горах, в ночном бою, На кинжал чеченца злого Сложит голову свою».
Замолчал поток сердитый. И над ним, как снег бела, Голова с косой размытой, Колыхался, всплыла.
И старик во блеске власти Встал, могучий, как гроза, И оделись влагой страсти Темно-синие глаза.
Он взыграл, веселья полный, И в объятия свои Набегающие волны Принял с ропотом любви.
Перевод был сделан мной накануне: я еще держал его целиком в памяти и ехал, повторяя эти стихи вполголоса, позволяя своей лошади бежать так, как ей было свойственно, и не отвлекаясь ни на дорогу, по которой мы следовали, ни на живописные пейзажи, ни на мой конвой, который, разделившись на три части, составлял авангард, арьергард и центр.
Как, помнится, я уже говорил, с нами было в общей сложности двенадцать человек: двое ехали впереди, двое позади, а восемь по обе стороны от меня.
Мелкая поросль высотой в три фута, посреди которой местами возвышались купы деревья какой-то другой разновидности, тянулась по обеим сторонам дороги: с правой докуда хватало глаз, а с левой до Терека.
Моя лошадь, все время норовившая принять влево, подняла в пятнадцати шагах от дороги стаю куропаток.
Я невольно сорвал ружье с плеча и прицелился, но тотчас вспомнил, что оно заряжено пулями и потому стрелять из него бесполезно.
Куропатки опустились в пятидесяти шагах, среди колючего кустарника.
Искушение было слишком сильное: я заменил патроны с пулями двумя патронами с дробью 6 и спешился.
Подождите меня, сказал Муане, в свою очередь слезая с лошади.