Александр Швырев - Цена металла стр 5.

Но ты не такая, настаивал он. Ты помнишь, как смотреть. Не прячешь взгляд.

Серафина подняла глаза. Их взгляды пересеклись медленно, без суеты, без попытки отвлечься. Дюпон почувствовал, как что-то внутри сдвинулось, дрогнуло не резко, но заметно.

Мне иногда страшно, сказала она неожиданно. Когда вы смотрите вот так. Словно ищете во мне спасение. Или напоминание. Я не знаю, смогу ли быть тем или другим.

Дюпон не сразу ответил. Только поставил кружку на пол рядом с креслом и прислонился к спинке, подняв глаза к звёздному небу.

Я и сам не знаю, что ищу, признался он. Может быть просто место, где можно забыться. Хоть на минуту.

Тогда оставайтесь, тихо сказала Серафина, и в этом «оставайтесь» было больше смысла, чем в любом политическом манифесте. Не требование. Не мольба. Просто возможность.

Дюпон опустил взгляд обратно на девушку. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах пряталось что-то, чего он не мог показать даже себе. Люк не прикоснулся к ней, не произнёс ни слова. Но Серафина поняла. Они оба поняли. Между ними не было обещаний, не было касаний, не было слов любви. Только взгляд. Долгий, честный, неподдельный.

Он медленно встал и направился к двери. Серафина же осталась сидеть, глядя ему вслед.

За домом, за покосившейся стеной с прислонёнными мотыгами и деревянными ящиками, начинался двор заросший, неровный, освещённый только лунным светом и отблесками из кухни, где Мари, должно быть, ещё мыла посуду, напевая себе под нос. Ночь была тяжёлая

не по погоде, а по настроению. Даже ветер, обычно шумевший в листве, сегодня шёл глухо, словно не хотел мешать.

Люк вышел, как бы случайно. На самом деле намеренно. После разговора с Серафиной ему нужно было отстраниться, перезагрузиться, и он знал, что Жоэль где-то рядом. Юноша всегда выходил после еды работать руками, проверять хоздвор, рубить дрова или просто смотреть в темноту. Так проще думать. Так поступали все мужчины, когда было слишком много слов за столом.

Жоэль действительно был там. Сидел на перевёрнутом ящике у груды связанного хвороста, в одной руке мачете, в другой короткий кусок дерева, который он методично строгал. Его лицо, освещённое боковым светом, казалось жёстче и угловатее, чем обычно. Молодость уступала место зрелости не по годам, а по обстоятельствам.

Можно? спросил Дюпон, не подходя слишком близко.

Жоэль не сразу ответил. Но жестом указал на бревно рядом.

Здесь место для всех, кто не спит.

Люк сел, медленно, по-военному. Некоторое время оба молчали. Деревня вокруг затихала кое-где стрекотали насекомые, за забором закашлялся козёл. Потом снова тишина.

Ты хочешь говорить? наконец спросил Жоэль, не поворачивая головы.

Я хочу понять, ответил Дюпон. Тебя. Генерала. Всё это.

Понимание приходит слишком поздно, резко сказал Жоэль. Когда уже всё решено.

Или слишком рано, парировал Люк. Когда ещё можно что-то изменить.

Жоэль усмехнулся сухо, почти беззвучно. Он отбросил кусок дерева, воткнул мачете в землю рядом и наконец повернулся к Дюпону. В его глазах была усталость от постоянного внутреннего напряжения, накапливавшегося годами.

Ты видишь в генерале НДиайе другого диктатора. Я вижу шанс. Вот и вся разница, между нами.

Шанс на что? спросил Дюпон спокойно.

На сдвиг, ответил тот. На удар по старому порядку. Даже если новый будет не лучше, это будет уже не то же самое. Люди проснутся. Поймут, что могут сами. Что могут бороться.

Ты правда в это веришь? голос Люка был ровным, почти бесцветным. Что из насилия вырастет свобода?

А что, нет? Жоэль поднялся. Не кричал, но в его словах чувствовался жар. А ты сам? Разве не делал то же самое? Ты ведь тоже шёл через кровь, чтобы что-то изменить. Только в чужих странах.

Люк смотрел на него снизу вверх. Его глаза были спокойны, но внимательны. Он не спорил, не отрицал, но и не соглашался.

Да. Я шёл. Но не всегда понимал, во имя чего. И слишком часто видел, чем всё заканчивается.

Так ты предлагаешь ничего не делать? Жоэль шагнул ближе. Ждать, пока Мбуту раскаленным железом выдавит всё живое из этой земли? Пока не оставит никого, кроме своих псов и своих же портретов в школах?

Я предлагаю не превращаться в то, что мы хотим уничтожить, тихо сказал Дюпон.

Слишком поздно, Люк, покачал головой Жоэль. Мы уже внутри этого. Каждый из нас. Просто ты это носишь в шрамах, а я в том, что чувствую утром, когда вижу, как люди в деревне боятся говорить правду вслух.

На мгновение снова воцарилась тишина. Оба стояли рядом, два силуэта на фоне луны, каждый с грузом своих решений и своей правды. Оба знали, что не смогут убедить другого. Но всё же продолжали говорить. Не чтобы переубедить, а чтобы быть услышанными.

Ты боишься, что генерал окажется хуже, сказал Жоэль. А я боюсь, что никто никогда не попробует стать лучше.

Он говорил не громко, но в голосе было то, что не нуждалось в доказательствах - личная боль. Не вычитанная в книгах, не усвоенная из идеологий своя, от семьи, от соседей, от улиц, по которым он ходил с детства и видел, как исчезают лица, как исчезает надежда.

Когда я был маленьким, продолжил он, я видел, как жандармы избивали дядю прямо у нас во дворе. Он сказал что-то на собрании и они пришли ночью. Я помню, как отец стоял рядом и ничего не мог сделать. А мать плакала, но молча. Молчание стало нашей привычкой. И ты хочешь, чтобы мы снова молчали?