Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Город терял память чтобы легче было им управлять. Библиотеки закрыли первыми. Потом церкви, школы, общественные центры. Культурные пространства объявили зонами риска. Любое собрание из трёх и более человек подозрительно. Шёпот повод к задержанию.
На стенах зданий, оставшихся целыми, появлялись плакаты с цитатами генерала НДиайе.
"В стране нет лишних."
"Страх необходимый учитель."
"Тот, кто молчит, за нас."
Некоторые пытались сорвать их ночью. На следующее утро такие плакаты появлялись снова но уже с надписью поверх: "Трус живёт дольше, чем герой."
Открытые рынки заменили на контрольные распределительные пункты. Воду выдавали по спискам. Детей проверяли на лояльность через школы, где один вопрос звучал в начале дня: "Кто дал тебе мир?" Ответ должен был быть один: "Генерал."
К середине месяца Мон-Дьё больше не был городом.
Он стал топографией страха, выжженной картой, на которой единственными ориентирами были блокпосты, колючая проволока и сгоревшие дома. Жизнь текла под землёй, за занавешенными окнами, в тусклом свете керосиновых ламп. Те, кто раньше называл себя
жителями столицы, теперь называли себя выжившими.
Один за другим исчезали скверы, площади, улицы, где ещё недавно старики играли в домино, где студенты курили под вывесками кафе. Фонтаны зарастали травой, бульвары трескались от жары и запустения. И люди перестали смотреть на небо потому что там больше не было солнца - только серое облако гари и запах железа, который не уносил ни один ветер.
Мон-Дьё не захватили за ночь - его переплавили как металл, который больше не будет звонким. И в этом новом городе не было лозунгов о свободе, не было обещаний. Была только необходимость дышать незаметно, двигаться короткими перебежками, говорить шёпотом или молчать. Чтобы прожить ещё день. Ещё ночь.
Утром, когда в Мон-Дьё впервые за неделю стихли выстрелы, посольство Франции оказалось в тишине, которая была страшнее любого артиллерийского залпа.
Фасад, некогда ослепительно белый, теперь казался тусклым и усталым. Жалюзи были опущены. Флаг висел тяжело, как мокрая тряпка. На улицах перед зданием не было ни машин, ни пешеходов только редкие силуэты патрульных с новыми повязками на рукавах. Они не приближались к воротам, не угрожали - просто были.
И в этом молчаливом присутствии было всё, что надо было понять. Франция здесь больше не была хозяином, она была заложником.
Посол Жак Бюссе сидел в своём кабинете на втором этаже. Телефон молчал. Радиостанция шипела белым шумом. Спутниковая связь, которую подчинили только для экстренных линий, оказалась разорванной.
Он держал перед собой официальное письмо: запрос на аудиенцию к генералу НДиайе, отправленный два дня назад через курьера, который не вернулся. На столе рядом второй экземпляр письма. На нём красной ручкой кто-то написал только два слова: "Неприемлемо. Ждите."
Бюссе был человеком старой школы. Он верил в процедуры, в пресс-релизы, в правила дипломатии. Он знал, что такое унижение, но считал, что у унижения есть рамки. Сейчас он понимал: рамок больше нет.
В коридорах посольства царила странная жизнь. Молодые сотрудники шёпотом обсуждали слухи: об исчезновении нескольких коммерсантов, о закрытии штаб-квартиры энергетической компании в южном районе, о том, что в одну из ночей пропала вся группа охраны посольства.
Кухня готовила запасы еды на случай длительной осады. Автомобили стояли без движения, потому что за пределами стен всё равно некуда было ехать. И над всем этим висело ожидание. Тягучее, плотное, как пыльный воздух перед грозой.
Во второй половине дня посол вновь попытался выйти на связь. Он диктовал сообщение лично на английском и французском, в обеих версиях подчёркнуто вежливо, с сохранением формы: «Уважаемый господин генерал, временный глава правительства Республики Флёр-дю-Солей» и одновременно с этим его голос дрожал, хоть он и старался говорить размеренно.
Передатчик принял запись. Ответа не было. В этот момент дверь кабинета отворилась. Без стука. Без предварительного звонка. Как будто всё в этом городе теперь входило по праву победы, а не по протоколу.
На пороге стоял Ричард Хейворд. Английский советник был одет, как всегда, изящно: серая сорочка, манжеты с монограммой, гладкие туфли. Он держал в руках дипломат без эмблем. Улыбался.
Мсье Бюссе, сказал он мягко, на выверенном французском, в котором сквозил намёк на оксфордское презрение. Надеюсь, я не прерываю что-то важное?
Мсье Хейворд, встал посол. Наоборот. Вы первый, кто решился прийти за последние три дня. Это уже само по себе достойно протокола.
Протокол, увы, нынче не в моде, хмыкнул англичанин и сел, не дожидаясь приглашения. Я пришёл неофициально. Просто... обменяться взглядами на происходящее. Без галстуков.
Он оглядел кабинет: картины в стиле наивного африканского модерна, бюст Декарта на полке, связки бумаг с надписью "URGENCE" ни одна не вскрыта.
У вас... как здесь говорят, жарко?
У нас нет связи, резко сказал Бюссе. Нет подтверждённых гарантий безопасности. Наши сотрудники не могут покинуть город. И мои запросы игнорируются.
Ах да, кивнул Хейворд, улыбаясь уголком рта. Времена нелегкие. Генерал очень занят. Нации, знаете ли, не так-то просто рождаются.