Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
И каждый крик о свободе был для него не целью а ступенью.
Когда Мбуту был арестован, когда флаги старого режима были сорваны с крыш, когда толпа, полная страха и надежды, смотрела на новые лозунги, Арман НДиайе уже стоял в центре страны, которая думала, что её освободили.
Были введены новые символы: чёрное полотнище с кроваво-красным цветком Кила Мой знак не возрождения, а контроля. Были сформированы комиссии по "очищению" машины для устрашения, а не правосудия. Были переданы рудники, пока только на бумаге, в пользование новым хозяевам тем, кто стоял за его спиной с самого начала.
И каждый раз, когда кто-то спрашивал: "Где же свобода?" НДиайе отвечал молчанием. Потому что свобода это слово. А власть это тишина после выстрела.
Он знал, что его время не бесконечно. Знал, что в Лондоне уже прикидывают новые варианты. Знал, что недовольство зреет даже среди тех, кто вчера звал его спасителем. Но также НДиайе знал главное: пока его боятся он живёт. И для него этого было достаточно.
Ночь над Мон-Дьё стала другой. Ещё недавно темнота скрывала любовь и воровство, охотников за мелкими удовольствиями и тех, кто продавал время на обочинах улиц. Теперь ночь стала союзником других. Она несла не тайну а исчезновение.
Первые исчезновения прошли почти незаметно. Человек уходил за хлебом и не возвращался. Юноша шёл проведать сестру и исчезал на полпути. Девушка, торговавшая специями у южных ворот, однажды вечером не пришла на рынок, и никто не осмелился спросить, где она.
Их не искали. Их имена шёпотом стирали с языка. Никто не видел, кто их забирает, но все знали, зачем.
К утру на стенах в бедных кварталах появились объявления:
"Любой, кто скрывает врагов народа, будет приравнен к ним."
"Верность новой власти залог жизни."
"Цветок Солнца не прощает предателей."
Люди читали их молча, с опущенными глазами. Солдаты
в новой униформе патрулировали улицы двойными рядами, медленно, как жернова. За ними шли машины без опознавательных знаков в кузовах, накрытых брезентом, угадывались очертания тел. Однажды утром у фонтана в Старом районе нашли пятерых юношей, связанных проволокой. У каждого на лбу был нарисован красной краской символ Мбуту цветок Солнца в старом исполнении. Их не хоронили. Их оставили там на весь день, пока солнце не сделало с телами то, что сделала власть с их именами.
Город начал умирать. Не от выстрелов - от страха.
Военные не объявили чрезвычайного положения. Они просто перестали объяснять, что происходит. Появились списки. Они не висели на стенах ходили по рукам, по комендатурам, по внутренним каналам. На них значились фамилии бывших офицеров, жандармов, чиновников, учителей, священников, студентов. Не всегда лоялистов. Иногда просто тех, кто слишком много знал, слишком ярко говорил, слишком долго смотрел в глаза не тому человеку.
Их забирали ночью, под утро. Иногда стреляли у дверей. Иногда вывозили за город, к старой цементной яме, куда раньше сбрасывали мусор и старую мебель. Теперь тела.
Генерал НДиайе не комментировал происходящее. Он отмалчивался.
Английские советники, когда их спрашивали о происходящем, разводили руками: "Это внутреннее дело суверенной нации." Но в глубине министерств, в разрушенных особняках, где теперь заседали члены временного правительства, шло другое распределение. Кто возьмёт северный район. Кто будет контролировать воду. Кто учебные заведения.
Те, кто раньше сносили портреты Мбуту, теперь несли списки на подпись.
В центре города провели показательную казнь. На бывшей площади Независимости построили деревянный подиум. На нём семеро человек. Их назвали "агентами режима", "предателями", "соглядатаями Франции". Никто не знал их имён, даже те, кто убивал. Площадь была полна, но никто не плакал, не выкрикивал лозунгов. Все смотрели и молчали. Как будто пытались запомнить, как умирает иллюзия освобождения.
Когда город понял, что начался не просто переворот, а разлом, стало уже поздно что-то объяснять.
Начали выгонять целые семьи. Без постановлений, без подписей, без возможности собрать вещи. На рассвете к дверям подходили люди в новой форме, отдавали короткий приказ, и спустя десять минут в дом входили другие с пилами, с ломами, с канистрами. Те, кто сопротивлялся, исчезали. Те, кто покорялся, уходили с детьми, с узлами на голове.
Старые кварталы, где жило три поколения под одной крышей, опустели за неделю. Некоторые улицы выжигали: целиком, до камня. Официальная причина "санитарная очистка очагов лоялистской заразы".
Люди, у которых никогда не было времени на политику, вдруг оказались неправильными жителями. Их прошлое не спасало. Их молчание тоже. Решения принимались не по поступкам, а по логике страха: лучше уничтожить возможного врага, чем дождаться, пока он им станет.
В нескольких местах начали строить периметры. Блокпосты. Серые бетонные стены, перекрытые мешками с песком. Проверки документов, удостоверений, лиц. Установили пропускной режим: посторонние не входят, жители не выходят, журналисты исчезают.
Мон-Дьё стал крепостью. Но это была не та крепость, где защищают народ.
Старые названия улиц исчезли не потому, что их официально переименовали а потому, что никто больше не решался их произносить. Местные говорили: "там, где раньше был рынок", или "у дома с железным балконом". Даже указатели поснимали.