Александр Швырев - Цена металла стр 18.

У нас нет автоматов, ответил Гатти. Значит, у нас есть только одно быть вместе.

Этого может не хватить.

Но если мы разбежимся этого точно не будет.

Он повернулся к толпе.

Здесь не война. Здесь жизнь. За порогом кто хочет жить, а не убивать. Кто готов стоять не ради власти, а ради завтра. Пусть услышат нас. Без рёва. Без стали.

К вечеру у собора стояло около трёхсот человек. Кто-то изнутри принёс иконы. Кто-то старый флаг миссии. Они не кричали - ждали.

И в тот момент, когда начали падать первые снаряды не по собору, а по улицам вдалеке появился Кемба.

Он вышел из грузовика. Один. В военной форме, запылённой, но выглаженной. Он не выглядел злым. Он выглядел уставшим и опасным.

Подошёл к Гатти, и взгляды их пересеклись как холод и огонь.

Я просил вас уехать, сказал он.

А я просил вас остаться человеком, ответил Гатти.

Люди гибнут.

Потому что в них стреляют.

Кемба вздохнул.

У меня есть приказ. Если собор не сдается до полуночи по нему будет нанесён артиллерийский удар. Точечный. Без разлёта. Раз и всё. Быстро. Мы сделаем это. С благословения генерала.

Вы хотите убить город в его сердце?

Я хочу закончить это.

Тогда начните с себя. Начните с себя, повторил Гатти. Если вы верите, что война решает правду убейте себя первым. Докажите, что это честно. Что страх это

добродетель.

Кемба молчал. Его пальцы дрожали едва заметно. Он не был монстром. Он был винтом. Приказом, ходячим параграфом. Но здесь, перед стенами собора, он не видел врага. Он видел лицо.

Здесь дети, продолжил Гатти. Беременные женщины. Слепые. И, возможно, выжившие, которые уже лишились всего.

Если я не сделаю этого, я потеряю контроль, глухо сказал майор. У меня подчинённые. У меня приказ. У меня смерть на пятках.

Тогда умрите вместе с ними, прозвучало откуда-то из толпы. Это был шахтёр один из тех, кто вытащил жену из-под завалов накануне. Но не стреляйте в нас издалека. Приходите и смотрите в глаза.

Майор посмотрел на него. Потом на толпу. Потом снова на Гатти.

Я дам вам ночь, сказал он. До рассвета. Ни секунды больше.

Хватит, ответил священник.

Город продолжал гореть.

В ту ночь к собору пришло ещё больше людей. Кто-то ставил иконы. Кто-то читал вслух молитвы. Один мальчик принёс старый радиоприёмник и включил музыку классическую, шипящую, ускользающую сквозь грохот выстрелов вдалеке.

Никто не спал. Пока в небе над Сен-Флёром между огнём и облаками держалась тишина. Тишина перед выбором.

В комнате, где держали радиопередатчик, пахло сыростью, железом и углем. Электрический свет давно выключили и теперь вся аппаратура работала от бензинового генератора, гудевшего с перебоями.

Доктор Кордова сидел у терминала с согнутой спиной. На лице у него не было выражения. Только сжатые губы. Он не сразу повернулся к Гатти, будто ждал, что в последнюю секунду экран снова оживёт, что придёт новое сообщение, обновление, срочная пометка.

Но экран оставался пуст. Сигнал завершён.

Ну? спросил отец Гатти. Он стоял у стены, рядом с потускневшим образом Святой Анны, и держал чётки так, как держат оружие.

ЦРУ дало ответ, произнёс Кордова. Форма дипломатическая. Но суть... ясна.

Он протянул бумагу. Переведённую, аккуратно отпечатанную на старом принтере.

"Анализ текущей ситуации в регионе продолжается.

Возможность оперативного вмешательства исключена.

Рекомендуем священнику Гатти и другим лицам сохранять нейтралитет.

Вмешательство возможно в случае международного запроса или консенсуса ООН."

Под текстом стояла подпись: Офис наблюдения. Центральноафриканский сектор.

То есть нас нет, тихо сказал Гатти.

Нас никогда и не было, ответил Кордова. Мы были записью в их списке. Сигналом. Вариантом. Не болью.

Гатти сел. Впервые за сутки. Он не упал, не осел. Просто сел, как человек, у которого кончился путь но не вера.

Значит, мы одни, произнёс он.

Да, подтвердил доктор.

Как и всегда, добавил Гатти.

Он посмотрел на дверной проём, где висел свет. И подумал о том, что даже свет не знает, зачем он ещё горит.

Позже, в храме, он молился. Но не просил.

Первый снаряд разорвался в южном районе. Там, где ещё утром стояли лавки торговцев, где пахло хлебом и специями. Грохот был не просто громким он словно разорвал не воздух, а ткань времени. После него не наступила тишина. Наступило оглушение.

Отец Гатти выскочил из часовни на улицу. Над городом поднимался столб дыма, пульсирующий, рваный. Как чёрная вена в небе.

Дети кричали. Женщины молились. Кто-то бежал. Кто-то просто стоял, не веря.

Второй снаряд ударил ближе. Он попал в здание школы при монастыре, старую каменную постройку, которую реставрировали почти десять лет. Гатти побежал туда. Внутри был ад.

Камень. Кровь. Обломки досок. Под завалом тела. Он увидел Агнес 14 лет. Её рука торчала из-под балки. Её глаза были открыты. Хотел закрыть их, но рука не поднималась.

И в этот момент он понял: слёзы это роскошь. Сейчас нужно действие.

Третий снаряд разорвался рядом с госпиталем. Он видел, как в небо взлетели каталка, тенты, крик. Раненые, которых привезли с окраин, были убиты там же, где и хотели их спасти.

У них нет цели, сказал Исаак, задыхаясь. Они стреляют в город, как в живое тело. Не выбирая органов. Не различая боли.