Мне нравилось на этих сборах. Офицеры ГРУ, с которыми мне довелось встречаться, были полностью преданы делу защиты родины и любили свое дело превыше всего. Мне нравилось заниматься военным делом это было честное мужское дело, дававшее физическое и душевное удовлетворение, и я гордился принадлежностью к ГРУ. Я узнал, что офицеры ГРУ, как правило, относились к КГБ с презрением, но вместе с тем они понимали, что КГБ все же помощнее их организации.
Уже было запланировано, что и летом 1968 года я буду обучаться диверсионному делу, как вдруг меня вызвали на встречу с офицером ГРУ, который смущенно сказал, что моим контактам с ГРУ пришел конец и что я перехожу в распоряжение Второго главного управления КГБ. От ярости у меня потемнело в глазах.
Второе главное управление одно из важнейших в составе КГБ. Оно отвечает за всю контрразведывательную работу и совмещает следовательские и репрессивные функции. Американцев всегда отчасти шокирует такое совмещение явно противостоящих друг другу интересов, ведь им кажется таким естественным разделение функций, когда следователь не может быть к тому же и судьей, определяющим меру наказания своему подследственному. На Второе главное управление работает бессчетное множество информаторов, поставляющих обильные сведения чуть ли не о каждом советском гражданине, а также об иностранных туристах, дипломатах, газетчиках и бизнесменах. Платные информаторы втираются в диссидентские организации, провоцируют людей на откровенность и потом пишут на них доносы. При посредничестве других отделов КГБ Второе главное управление следит за каждым шагом иностранцев. Вот уж какого вида работы я желал для себя менее всего. Мне неприятна была мысль, что меня будут использовать против японцев, приезжающих в Советский Союз.
Несмотря на присутствие офицера ГРУ, я не мог удержаться от проклятий, перемежая их трехэтажным матом. Он сидел безучастно, пока я не выпалил:
Эти ебанные тюремщики!
Тут он вздохнул и сказал:
Мы знаем. Мы тоже не любим их, и все же, черт возьми, тебе придется подчиниться!
Хотя теперь я начал работать на КГБ, обязанности мои в основном оставались теми же: сопровождать иностранцев в поездках по СССР, показывая им образцовые, специально предназначенные для такого рода демонстраций колхозы, заводы, школы, больницы и детские ясли; быть всегда настороже и уметь устранить все, что может испортить этот тщательно отрепетированный спектакль; любой ценой скрывать правду; подробно сообщать обо всех иностранцах; обрабатывать зарубежных гостей, чтобы их взгляды носили просоветский характер. Рутина эта нарушалась лишь поездками в Японию, куда я чуть ли не каждый год отправлялся по делам Комитета солидарности стран Азии и Африки.
Всякий раз, приехав в Японию, видя как богато и гармонично живет эта страна, я не мог не задавать себе все тех же вопросов о природе советской системы. Я видел, как работает экономика, основанная на рыночной системе, я видел улицы, забитые машинами, магазины с обилием продуктов и товаров и все это в стране, жизнедеятельность которой лишь в незначительной
степени регламентировалась правительством.
Работа моя была связана с постоянным напряжением, и я все острее чувствовал это, ненавидя ее день ото дня все больше. Юношеский идеализм мой постепенно испарялся от соприкосновения с грубой реальностью моей работы. В конце концов я пришел к тому, что испанцы зовут моментом истины осознанию утраты наивности. Мне пришлось признаться самому себе: то, что я делаю, аморально. Но вечно жить в духовной пустыне невозможно. Я, во всяком случае, так не мог. Так путь от переводчика к шпиону обернулся для меня поиском душевного умиротворения, и я обрел его в лоне православной церкви.
Вообще говоря, быть верующим в СССР не запрещено законом, но официально Советский Союз атеистическое государство. И хотя исповедовать ту или иную религию не воспрещено, это не значит, что верующий человек защищен от преследований за свою веру.
Никакого религиозного воспитания я, конечно, не получил. Таким образом мое первое знакомство с церковью было знакомством извне просто в качестве наблюдателя. Я поразился, поняв однажды, что я уже не вне церкви я ей принадлежу. Это было началом долгого, многолетнего пути к окончательному обращению.
Было в моей работе нечто, приносившее мне немалое удовольствие, показ иностранцам культурных центров России: дворцов, музеев и соборов. Сперва я в них ничего, кроме внешней красоты, не видел. Но постепенно (настолько постепенно, что я даже не помню, когда именно это началось) мне стало открываться нечто более глубинное. Пока кто-нибудь из священников водил иностранцев по церкви, я бывало всматривался в лица прихожан. Порой лица эти были смятенными, искаженными страданием, беспокойством и страхом. Но более всего меня поражало то, что едва они преклоняли колени для молитвы, как их лица прояснялись. Церковь они покидали умиротворенными и даже счастливыми. Мне никогда не надоедало наблюдать за этими превращениями.
Постепенно меня все более захватывало великолепие церковной службы, сладкозвучие музыки и красота икон. Постепенно уши мои открылись для смысла проповедей священников. Постепенно я начал верить в Бога, дающего утешение тем, кто взывает о помощи. Но я не знал, как мне быть. Я не осмеливался обратиться к священнику с просьбой посвятить меня в основы православия, поскольку работа моя была такова, что любой из них отнесся бы ко мне с подозрением, да и сам я никому полностью довериться не мог. Так я стал тайным христианином.