Мы ведь живем в разных городах, ты забыла? торопливо заговорил он. Я просто не знаю, когда я сумею к тебе выбраться. Масса работы. Но если будешь в Москве, конечно, я буду просто счастлив Запиши мой служебный, у тебя есть чем писать? Буду искренне рад
Дуся достала из сумки шариковую ручку, книжечку и записала номер его телефона. Георгий Николаевич поцеловал Дусю в губы, пожал ей обе ладони сразу и встал.
Я побегу, милая, сказал он. У нас в восемь зарядка.
Он отсалютовал ей рукой, томно улыбнулся, повернулся и побежал, плавно переставляя большие ноги.
Дуся покосилась на старух, рисунок морщин на их лицах дрогнул бабки усмехались.
На душе было смутно, неясно. Прибежал в дурацких штанишках, променял настоящее расставанье на какую-то зарядку, готов был без печали расстаться навеки. Но ведь прибежал же, да еще с букетом каким хорошим, не меньше рублей семи отдал, и телефон свой дал министерский. А что не сразу дал, так это оттого, что стеснялся, боялся, что он в свои года ей не нужен. Не хотел набиваться. Она представила, как он мучается сейчас в душе из-за того, что ему уже поздно жениться на молодой. А она бы, пожалуй, пошла за него. Неважно, что он в годах, зато он умный, серьезный и ласковый. Все свистушки из секции с ихней шпаной ахнули бы и поперхнулись от зависти. Сейчас она испытывала к Георгию Николаевичу чувство жалости и нежности. И еще она чувствовала гордость, ощущение своей ценности. Сколько здесь разных женщин на набережной и на пляже пруд пруди, а он только ее одарил своим вниманием, значит, не зря. потому что есть в ней что-то такое хорошее, чего нет в других. Нет, не напрасно она сюда приехала, со счастьем возвращается, это честь, что такой хороший человек любит ее, раз прибежал в такую рань провожать. И хочет любить ее и дальше.
И вот таким образом, нажав слегка пальцем на приятную сердцу чашу весов. Дуся успокоила сердечную маету, и уже вполне ясная, счастливая, стала смотреть в автобусное окно.
Ну, что, Евдоха, у тебя на море-то было? Рассказала бы хоть, допытывалась Нинка в столовой, хлебая свекольник. Она специально села за один столик с Дусей. Большая любовь или так. разовая встреча?
Что было все мое, отрезала Дуся.
Но постепенно, день ото дня праздничное Дусино настроение угасало, словно в большом зале выключали один светильник за другим. А ей так хотелось продлить праздник
Она пошла на вокзал, изучила, задрав голову, расписание поездов до Москвы. Нашла годный проходящий поезд в пять пятнадцать утра, прибытие в Москву в шестнадцать двадцать. В запасе у Дуси был свободный день, отгул за давнишнюю воскресную инвентаризацию в соседней обувной секции, так что все выходило складно.
Шла вторая партия. Дебют Георгий Николаевич разыграл тщательно и безошибочно. Миттельшпиль получился обоюдоострым. Корректный и собранный, сидел Георгий Николаевич перед доской, аккуратно положив ладонь на ладонь. Изредка неторопливо большим и указательным пальцами поправлял очки. Ясно мыслил. И высмотрел победную комбинацию так под опавшим листом опытный грибник углядывает плотненького боровичка. Да, вот она, победа. Сердце радостно зачастило.
Георгий Николаевич решительно продвинул пешку под коня Малина. Малин был крепким второразрядником,
и от предчувствия победы уши Георгия Николаевича набрякли горячей рубиновой кровью. Спазм стиснул сердце.
И тут на столе Георгия Николаевича зазвонил телефон. Георгий Николаевич встал (они играли на малинском столе) и по дороге к телефону незаметно для Малина потер левую сторону груди.
Мне Георгия Николаевича, сказал женский голос, с излишней старательностью выговорив суффикс в отчестве.
Я Георгий Николаич. Он напряженно косился в сторону доски. Малин еще думал.
Это Коломийцева Дуся говорит.
Кто? Но уже произнося звук «о» в слове «кто», вспомнил. И почувствовал не радость, а злую досаду оттого, что никчемная обуза ложится ему на мозги. Он решил говорить с нею, избегая таких местоимений и глагольных окончаний, по которым Малин мог бы догадаться, что он говорит с женщиной.
Ты откуда звонишь? спросил он сухо.
С вокзала. Я только приехала.
Увильнуть от встречи было бы некорректно. Он хотел оставаться в ее глазах порядочным человеком. Он всегда работал на образ джентльмена. В сущности это было одним из главных занятий в его жизни. Но сегодня увидеться с нею было немыслимо, он и так опаздывал домой. К девяти обещали заехать Вишневецкие, а в двадцать один тридцать по второй программе второй тайм «Спартака» со шведами. Что же ей сказать? В это время Малин облегченно откинулся на спинку стула, потянулся и, надувая щеки, принялся напевать что-то самодельно-маршевое. Не иначе придумал ход.
Если тебе удобно, давай увидимся завтра в девять утра на бульваре у остановки троллейбуса сорок два улица Ларикова. Она не поняла, переспросила и он гаркнул с ненавистью: Троллейбус сорок два до улицы Ларикова! Да-да! Сойдешь и увидишь бульвар и памятник. Жди на скамье у памятника. А пока, извини, пожалуйста, к сожалению, я очень занят.
Он но спросил, откуда она поедет, ему не пришло в голову посоветовать ей, где отыскать в паутине московских улиц этот 42-й троллейбус, он не поинтересовался, где она переночует. Душа его целиком переселилась в белые деревянные куколки, разбежавшиеся по клетчатой доске. Сейчас они были частью его нервной системы, в этих фигурках лихорадочно пульсировала его разгоряченная мысль.