Всего за 520 руб. Купить полную версию
Было бы это еще полной ценой! Но нет, немецкому народу придется платить и дальше. Страх, ненависть, возбужденные им в соответствии с тупым и разрушительным принципом oderint, dum metuant , понуждение всех физически и психически готовиться к войне в то время, когда все понимают, что миру нужен только мир, что лишь в состоянии мира возможно разрешить великие задачи эпохи; непрекращающаяся обеспокоенность Европы, с двумя полными мобилизациями в год и всеми сопутствующими ей нарушениями семейной жизни, срывом деловых планов, «затемнением» и сидением по подвалам; эта вновь и вновь разносящаяся тревога, которая, благодаря организованному одичанию главного народа в самом его сердце, распространялась по континенту, отравляя жизнь людей, делая ее невыносимой для них и поселяя даже в самой незлобивой душе отчаянную решимость «Il faut en finir» «Этому нужно положить конец», все это входит в цену, которую придется заплатить теперь Германии.
Потому что теперь идет война, из года в год становившаяся неизбежной настоящая, безоговорочная, и это уже не бесцеремонное разгуливание маршем по пределам беспомощных соседей, а борьба не на жизнь, а на смерть с противниками, чья моральная позиция подкреплена огромными ресурсами. Расплата только начинается. Все культурные запреты и ограничения, все лишения материальных жизненных благ, которые бессовестная экономика войны, высасывающая из нации всякую субстанцию, наложила на нее с самого начала, будут десятикратно умножены в условиях блокады, страшного напряжения войны на истощение. Немецкий народ выносит и будет выносить ее его противники могут быть уверены, что выносить блокаду он будет очень долго. Он будет переносить лишения, истекать кровью и терпеть год за годом, потому что истеричный проходимец, видите ли, возвратил Германии честь, а народ с заново обретенной честью позволяет
обращаться с собой и обращается с Европой так, как это делает Германия так и никак иначе.
Кто бы вразумил немецкий народ, что он никогда не терял своей чести? Что это ему просто внушили мерзавцы, чтоб он бросился им в объятия и превратился в бешеного преступника из-за потерянной чести? Теряет ли народ свою честь вследствие поражения в войне если учесть, что победоносными войнами он вообще-то построил свою империю? Может быть, именно в этом случае поражение больше способствует укреплению чести, чем ее унижению, если, конечно, верно, что честь зиждется не только на страхе и ужасе, но что требуется еще и немного любви и гражданского доверия со стороны окружающих, чтобы жить с честью? Это правда, серия победоносных войн создала Германию: из прусско-датской, прусско-австрийской, немецко-французской войн родилась империя Бисмарка. Это была империя с железной миной, империя войн и побед, и поражение могло бы дезориентирующе подействовать на «мировоззрение», неизбежно связанное с такой предысторией. Объективно, однако, оно было призвано лишь примирить с этой предысторией, смягчить чересчур пугающе-железные черты Германии, завоевать ей гражданскую симпатию человечества, сблизить ее с миром, который в своей среде еще слишком мало был знаком с этим мировоззрением, и дать Германии чрезвычайно почетную возможность: она могла бы стать во главе европейского мирного движения, взять на себя лидерство на уже тогда ясно обрисовывавшемся пути к единству Европы.
Она не смогла. Ей помешали в этом истощение и депрессия, своего рода душевная болезнь вследствие мировоззренческой дезориентации. Но то, что она думала, будто потеряла свою честь и ее презирает мир, было уже чистым безумием. Глубокое уважение мира к ее огромному культурному вкладу сохранялось в полнейшей неприкосновенности; даже ее достижения за четыре года войны, активные и пассивные, вызывали величайшее уважение у всего мира и особенно у противников, чья жизнь нередко висела на волоске из-за этих достижений. Не было ни малейших причин для презрения. Не было и его самого. Не было недостатка в симпатиях: климат для них, по вышеприведенным причинам, лишь улучшился после поражения в том же смысле и в той же мере, что и для побежденной Франции в 1814 и 1871 году. Считать себя лишенной чести, презренной Германия могла, лишь продолжая мыслить в устаревших, на три четверти преодоленных и ставших настоящим тормозом категориях вместо того, чтобы обратиться к новым, революционным, несущим жизнь. Иначе говоря, мыслить «национально» и пытаться смотреть на все, менять и восстанавливать с национальной точки зрения вместо того, чтобы обратиться к социальному.
То, что именно эта, последняя, форма мышления нова, заповедана и необходима для жизни, не могли не ощутить даже самые непримиримые. Без социального больше было невозможно, но чтобы Германия одновременно и даже в большей степени могла держаться за старое, «национальное», в ее среде взрастили злобного уродца гермафродитно-иллюзорной идеи: национал-социализм.
Не было ничего более лживого, чем эта выдумка. Ложью было уже ее имя наглая отделка поношенного старья под новое и революционное. Ядовитой ложью была песня об утраченной чести и ее новообретении сперва через «национальную» выдержку и самоотречение, а затем через «национальную» экспансию и завоевания. Ложь «народного единства» это милитаристская сказка, в самом фальшивом народном тоне рассказанная взрослым детям, но отнюдь не социальная действительность. Ложью был и разрыв позорного договора, его уже не существовало, этого версальского договора. Его экономические глупости продукт эмоционального состояния победителей, которым пришлось пережить нешуточные страхи и страдания были уже давно отброшены, на них махнули рукой. А остававшиеся территориальные проблемы сделало бы незначительными до неразличимости будущее Европы, к которому все стремились и которое пытались приблизить будущее мира и объединения. Версальский договор не был для тех, кто его продиктовал, предметом упрямой гордости. О том же, насколько он оказался для них предметом нечистой совести, свидетельствует молчаливая терпимость перед лицом ревизий, которые силой стали вносить в него национал-социалисты.