Знаете ли вы, сэр, что уже девять часов?
Девять чего? закричал я, вскакивая.
Девять часов, сэр, ответила она через замочную скважину. Я уже подумала, как бы вам не проспать.
Я разбудил Гарриса и сообщил ему, в чем дело.
Он сказал:
Ты же хотел встать в шесть?
Ну да, ответил я. Почему ты меня не разбудил?
Как же я мог тебя разбудить, если ты не разбудил меня? возразил Гаррис. Теперь мы попадем на реку не раньше двенадцати. Не понимаю, зачем ты вообще собрался вставать.
Гм! Твое счастье! заметил я. Не разбуди я тебя, ты бы так и пролежал все две недели.
Мы еще несколько минут огрызались друг на друга, как вдруг нас прервал вызывающий храп Джорджа. Впервые, с тех пор как нас разбудили, этот звук напомнил нам о его существовании. Вот он лежит тот, кто спрашивал, когда ему разбудить нас, лежит на спине, рот разинут, колени торчком.
Не знаю почему, но вид человека, который спит, когда я уже встал, приводит меня в неистовство. Меня возмущает, что драгоценные часы нашей жизни, эти чудесные мгновения, которые никогда уже не вернутся, бесцельно тратятся на скотский сон. Вот и Джордж, поддавшись отвратительной лени, проматывает неоценимый дар времени его драгоценная жизнь, за каждую секунду которой ему придется впоследствии держать ответ, уходит от него неиспользованная. Он мог бы сейчас набивать свою утробу грудинкой с яйцами, дразнить пса или заигрывать с горничной, а он вместо того валяется здесь, погруженный в мертвящее душу забытье.
Это была ужасная мысль. И Гарриса и меня она, видимо, поразила одновременно. Мы решили спасти Джорджа, и это благородное намерение заставило нас забыть нашу размолвку. Мы ринулись к Джорджу и стянули с него одеяло. Гаррис отвесил ему шлепок туфлей, я крикнул ему в ухо, и Джордж проснулся.
Что такое? спросил он, садясь на постели.
Вставай, дубина ты этакая! заорал Гаррис. Уже без четверти десять.
Что! взвизгнул Джордж, соскакивая с постели прямо в ванну. Кто это, черт побери, поставил сюда эту гадость?
Мы сказали ему, что нужно быть дураком, чтобы не заметить ванны.
Мы кончили одеваться, но когда дело дошло до тонкостей туалета, оказалось, что зубные щетки и головная щетка с гребнем уложены. Эта зубная щетка когда-нибудь сведет меня в могилу. Пришлось идти вниз и выуживать их из чемодана. Когда мы с этим покончили, Джорджу вдруг понадобился бритвенный прибор. Мы сказали, что сегодня ему
Хорошая погода так и не наступила в то лето. Я думаю, этот метеорологический прибор имел в виду будущую весну.
Существуют еще барометры новой формации такие высокие, прямые. Я никогда не мог ничего в них разобрать. Одна сторона у них служит для десяти утра минувшего дня, другая для десяти утра на сегодня, но не всегда ведь удается подойти к барометру так рано. Он поднимается и падает при дожде и хорошей погоде, с сильным или слабым ветром; на одном конце его стоит «Вос», на другом «Сев» (при чем тут сев, скажите, пожалуйста?), а если его постукать, все равно ничего не узнаешь. Приходится еще вносить поправку на уровень моря и переводить градусы на шкалу Фаренгейта, и даже тогда не знаешь, чего следует ожидать.
Но кому нужно знать погоду заранее? И без того плохо, когда она портится, зачем же еще мучиться вперед? Прорицатель, приятный нам, это старичок, который в какое-нибудь совсем уже мрачное утро, когда нам особенно необходима хорошая погода, опытным глазом оглядывает горизонт и говорит:
О нет, сэр, я думаю, прояснится. Погода будет хорошая, сэр.
Ну, он-то знает, говорим мы, дружески прощаясь с ним и пускаясь в путь. Удивительно, как эти старички знают все приметы.
И мы испытываем к этому человеку расположение, на которое нисколько не влияет то обстоятельство, что погода не прояснилась и дождь непрерывно лил весь день.
«Он сделал все, что мог», думаем мы.
К человеку же, который предвещает плохую погоду, мы, наоборот, питаем самые злобные, мстительные чувства.
Ну как, по-вашему, прояснится? весело кричим мы ему, проезжая мимо.
Нет, сэр. Боюсь, что дождь зарядил на весь день, отвечает он, качая головой.
Старый дурак! бормочем мы про себя. Много он понимает! И если его пророчества сбываются, мы, возвращаясь домой, еще больше злимся на него, думая про себя, что и он тоже отчасти тут виноват.
В день нашего отъезда было слишком ясно и солнечно, чтобы леденящие кровь сообщения Джорджа о «падении барометра», о «циклонах, проходящих над южной частью Европы», и «усиливающемся давлении» могли особенно нас расстроить. Видя, что он не в силах нагнать на нас уныние и только попусту тратит время, Джордж стащил папироску, которую я так любовно скрутил для себя, и ушел.
После этого мы с Гаррисом, прикончив то немногое, что оставалось на столе, вынесли наши пожитки на крыльцо и стали ждать извозчика. Когда весь багаж сложили вместе, его оказалось достаточно. Большой чемодан, ручной сак, две корзины, объемистый сверток пледов, четыре или пять плащей и накидок, столько же зонтиков, дыня в отдельном мешке (она была слишком громоздкой, и ее некуда было засунуть), фунта два винограду (тоже в отдельном мешке), японский бумажный зонтик и сковорода. Она оказалась чересчур длинной, чтобы уложить ее куда-нибудь, и мы просто завернули ее в бумагу.