Нищая старушка сгорбилась у хлебного ларька, протягивает руку: помогите, ради Христа!.. Стася уже шарит рукой в кармане, чтобы дать нищенке мелочь, но отец опережает её. Глядя в упор сквозь очки в золотой оправе на старуху, он говорит с невыразимым презрением:
Как вам не стыдно! Ведь вы получаете пенсию, наверняка живете с родными и смеете клянчить подаяние!
Старуха оседает, словно Стасин отец ударил её по голове, и начинает жалко оправдываться: пенсия маленькая, и так еле хватает, а сын пьёт и последнее у неё отнимает. Заставляет на старости лет просить милостыню. И если сегодня она не принесёт денег, грозился убить
Родную мать? ахает Стася.
Нечего и жалеть таких! мать дёргает её за руку, тянет за собой. Сами и виноваты, что воспитывают пьяных выродков!
В эти чёрные дни давно уже забытая нищенка не идёт у неё из головы. Уж Александра Петровна и ходила к тому киоску, надеясь увидеть старушку и подать ей побольше денег, попросить помолиться за дочку, но продавщица сказала, что Валентина Михайловна (оказывается, так звали нищую старуху) уж чуть ли не с той самой встречи больше здесь не появляется. Верно, и впрямь добил её баламут-сын. А может, потом уже, зимой, простыла в стужу, тщетно вымаливая милостыньку у равнодушных прохожих
Отец Филофей простился с Надеждой Сергеевной, ещё раз благословил и велел ничего не бояться.
Демон больше не зайдёт к вам в квартиру. Помолитесь хорошенько, а утром приходите в храм на Исповедь. Я вас обеих с Александрой поисповедую. Такое дело: сугубую молитву надо от чистых устен творить. Омойтесь покаянием, тогда и молитва ваша легче вознесётся к Богу.
Александра Петровна обернулась на пороге:
А то приходи к нам ночевать. Одной-то всё-таки страшно, наверное!
Нет, в освящённой квартире не страшно, ответила Надежда Сергеевна. И потом Вдруг придёт моя доченька, а меня нет. Что она подумает, куда кинется искать?
Батюшка и соседка ушли, и Надежда Сергеевна осталась одна. Ненадолго пришел монтёр из бюро ремонта, соединил провод и ушёл. Телефон ожил, и Надежда Сергеевна обрадовалась уже тому, что можно позвонить хотя бы и Александре Петровне. Вот ведь какая она оказалась сердечная и совсем не гордая, а я-то как плохо думала о ней! укорила себя Надежда Сергеевна. И тут же взяла из Аниной тумбочки чистую тетрадь, на обложке твёрдым почерком вывела: «Исповедь. Мои грехи».
Первая Исповедь
Самым первым, боясь забыть, записала грех осуждения. Потом нерадения о материнских обязанностях, неимения должной любви к ближним
Не знала она, что так трудно бывает исповедовать свои грехи! Как-то попалась ей на глаза такая же школьная тетрадочка, исписанная маминым почерком. И, чуть заглянув в неё, она пожалела о неуместном любопытстве: странички были в разводах от пролитых слёз. (А любопытство и впрямь неуместное: ведь тайна Исповеди не позволяет интересоваться тем, в каких грехах кто-то кается. Даже если это твоя родная мама)
Надо же: она-то, Надежда, считала свою старенькую мать безгрешной: ходит в церковь, дома молится, никого вроде бы не обижает, а она плакала о неосторожно
сказанном слове или осуждающем взгляде И дочери с внучкой успела, подарила книжечку с перечислением грехов. Но тогда этот длинный список не коснулся сердца: нет, с какой это стати она, разумная женщина, станет выворачивать наизнанку душу перед каким-то незнакомым священником, признаваться ему в тайных и явных грехах?
Зато сейчас вроде уж столько заноз вытащила, три листа мелко исписала с обеих сторон, а душа болит и плачет, и, захлёбываясь, кается: «немилосердием к ближним и дальним, неподаянием милостыни нуждающимся, скупостью и расточительностью»
Два последние греха крепко сцепились друг с другом. Сколько раз жалела денег на благое дело, чтобы тут же промотать на пустое сэкономленные грошики. Оправдывала себя: все так живут; и, подавая десятку погорельцам, уже облегчённо вздыхала ничего, мир не без добрых людей, наберут по десяточке, лучше прежнего отстроятся!..
Что-то ускользнуло из памяти, о чём подумала только что «Господи, даждь ми помысл исповедания грехов моих!» вспомнилось кстати откуда-то из вечерних молитв. Она перекрестилась и припала к полу в земном поклоне. И тут же обнаружила утаившийся было грех: самооправдание!
Так до утра и молилась и, сверяясь с маминым списком, вспоминала всё новые свои грехи. Писала в тетрадке и ужасалась: ох, что-то теперь подумает о ней батюшка Филофей! и, осердясь, вписывала ещё одну строчку: «стыдилась исповедовать грехи».
Уже перед рассветом прилегла вздремнуть на часок. Чтобы не проспать, завела будильник. Но, услышав его немилосердный звон, прихлопнула кнопку и опять свалилась на диван. Однако же вредный будильник звенел, не умолкая. Ах нет, это не будильник: дверной звонок тарахтит на всю ивановскую! Кого принесло в такую рань? Да это же Александра Петровна!
Спишь, что ли? спросила она вместо приветствия.
Да я только часок и соснула, стала оправдываться Надежда Сергеевна.
Ну и я столько же поспала. Под глазами у Александры Петровны залегли глубокие тёмные круги, лицо побледнело. А что эта не приходила?