Нашлись и такие, кто эту самую Веселуху своими глазами видел, по стакану из ее рук принимал и сразу после того в драку кидался. Известно, ежели человек выпивши, ему всякое показаться может. И столь, знаешь, явственно, что заневолю поверишь, как он сказывать станет:
Стоим это мы с Матвеичем на берегу, у большой-то сосны. Разговариваем, как обыкновенно, про разное житейское. И видим идет не то девка, не то молодуха. Сарафан на ней препестрый, цветощатый. На голове платочек, тоже с узорными разводами. Из себя приглядная, глаза веселые, а зубы да губы будто на заказ сработаны. Однем словом, приметная. Мимо такая пройдет на годы, небось, ее запомнишь. В одной руке у этой бабочки стакан граненого хрусталя, в другой рифчатая бутылка зеленого стекла цельный штоф. Ну, вот Подходит эта молодуха к нам, наливает полнехонек стакан, подает Матвеичу и говорит:
Тряхни-ко, дедушко, для веселья!
У Матвеича, конечно, нет той привычки, чтоб от вина отказываться. Принял стакан, поглядел к свету, полюбовался, как вино в хрустале-то играет, и плеснул себе на каменку. Крякнул, конечно, да и говорит:
Видать, от желанья поднесла. Легонько прокатилось, душу обогрело.
А бабенка, знай, посмеивается. Наливает опять стакан и подает мне:
Не отстанешь, поди, от старика-то?
Зачем, говорю, отставать? Смешной это разговор. Таких-то, как Матвеич, на одну руку по три штуки-то уберу.
Матвеич, понятно, в обиде на это. Свои слова бормочет: «Стар, да петух, а и молод, да протух». Ну, и другое, что в покор молодым говорится:
Сопли, дескать, подтягивать не навыкли, а тоже с нами, стариками, равняться придумали.
Слово за слово разодрались ведь мы. Да еще как разодрались! В долги уж на мировую полштофа распили и все дивовались как это промеж нас такая оплошка случилась и куда та бабенка сгинула, коя нам по стакану наливала.
Только и другое говорили. В нашем заводе, видишь, рисовщики по делу требуются. Иной с малых лет с карандашом. Ну, и расцветка тоже для тех, кои ножи в синь разделывают, дорогого стоит. Так вот эти рисовщики про Веселуху говорили, тоже будто въявь ее видели. Лежит, дескать, парень на травке, в небо глядит, а сам думает вот бы эту красоту в узор перевести. Вдруг ему кто-то и говорит:
А вот это подойдет?
Оглянулся парень, а у него в головах, на пенечке Веселуха сидит и подает ему какой-то листок. Поглядел парень, а на этом листочке точь в-точь тот самый узор и расцветка показаны, о каких он думал. Вот с той поры и повелось как новый хороший узор появится, так. Веселуху и помянут:
Это, беспременно, она показала. Без ее рук не обошлось. Самому бы ни в жизнь такое не придумать!
Да вот еще какая заметка была. Самые что ни на есть заводские питухи дивовались:
Ровно мы с кумом оба на вино крепкие. Это хоть кого спроси. А тут конфуз вышел: охмелели, как несмысленыши какие, еле домой доползли. Вспомнить стыд. И ведь выпили самую малость. Отчего бы такое? Не иначе Веселуха над нами подшутила. Вишь, лукавка! Кому вон хоть по стаканчику из своих рук подносит, а нас и без этого пьяными сделала.
На деле, может, оно и проще было. После заводской-то пыли-копоти да кислых паров разморило их на травке под солнышком, а вину на Веселуху сваливают.
Заводские девчонки да бабенки тоже по-разному Веселуху поминали. Кто слезы
лил да причитал:
Обманула меня Веселуха! Обманула! На всю жизнь загубила!
Кто опять же хвалился:
Хоть не сладко живу, да муж по мыслям. Доброго мне парня тогда Веселуха подвела. С таким и в бедном житье не скучно.
Так вот смешица в народе и пошла. Кто ругает Веселуху: она людей пьянит да мутит, кто хвалит: самую высокую красоту показывает. А про то, есть ли она на самом деле и разговору нет. Всяк про нее размазывает, будто сам ее много раз видел. Такая и сякая, молодая да веселая. И про то помянуть не забудут, что больно цветисто ходит. А девчонки да и бабенки, кои помоложе, сами норовят попестрее снарядиться, коли за пруд собираются. И место это так и прозвали Веселухин ложок.
Ну, который крепко на то место осердится, тот ругался, конечно:
Веселухино болото! Чтоб ему провалиться!
От Мосоловых наш завод Лугинину перешел. Этот, сказывают, вовсе барского покрою был. Веселухин ложок ему приглянулся. Сразу стал там какое-то свое заведение строить, да незадачливо вышло. Раз построил сгорело, другой раз строянку развел опять сгорело. Третий раз самую надежную свою стражу к строянке приставил, а до дела не довели. Построить-то, точно, построили, да только как последний гвоздь забили, ночью все и сгорело, и барские верные псы изжарились. Какая в том причина, настояще сказать не умею, а только на Веселуху показывали. Да то еще старики говорили: Лугинин этот был какой-то особой барской веры и от народу скрытничал. Ну, а барская вера, это сдавна примечено, завсегда девчонкам да молодухам, которые попригожее, горе-горькое. Веселухе будто это и не полюбилось, она и не допустила, чтоб новый барин в ее ложке пакость разводил.
Потом, как завод за казну перешел да придумала чья-то дурова голова немцев к нам понавезти, опять с Веселухиным ложком поворот вышел.