Мысль об искоренении порока или социального зла неведома героям Мирбо. Они считают его роковым законом и думают только о том, чтобы внести в него красоту и отвагу. Большинство справедливо будет считать философию Мирбо философией преступления, а его поэзию поэзией порока. Но мы не должны забывать, что и в этой философии и в этой поэзии звучит голос чуткой совести, слышится скорбь одаренного духа, жадно ищущего идеала. Только отсутствие дисциплины и воспитании превратило этот талант в орудие зла, направило его творчество по изломанной линии.
П. Коган.
I
Как бы там ни было, но я путешествую, и это наводит на меня невыразимую тоску. К тому же я путешествую в Пиренеях, и это превращает мою постоянную тоску в мучительную пытку. Пиренеи горы, и я им не могу этого простить... Не хуже всякого другого, я, конечно, понимаю красоту этих величественных диких гор, но в то же время с ними связывается у меня представление о невыразимо-глубокой печали, безнадежном отчаянии, душной, мертвящей атмосфере... Я восхищаюсь их грандиозностью, световыми переливами... но меня пугает их безжизненность... Мне кажется, что горы представляют собою пейзажи смерти, в особенности такие горы, какие я вижу перед собою, когда пишу эти строки. Потому-то, может-быть, их многие так любят.
Коварный немец Бедекер с необыкновенным лиризмом воспевает идиллические красоты курортного города, в котором я живу. Но вся особенность этого города состоит в том, что это совсем не город. Во всяком городе есть улицы, дома, жители. А здесь, в X..., нет ни улиц, ни домов, ни местных жителей, ничего, кроме отелей... кроме семидесяти-пяти отелей. Эти огромные здания, напоминающие казармы и дома для умалишенных, тянутся бесконечной линией в глубине мрачного, сырого ущелья, в котором кашляет и харкает ручей, как страдающий бронхитом старик. Кое-где, в нижних этажах отелей, мелькают витрины магазинов. Здесь продают книги, открытые письма с видами, фотографические снимки водопадов, гор и озер, альпийские палки и все, что полагается для туриста. Дальше внимание привлекает несколько вилл, разбросанных по склонам гор... и в глубине какой-то дыры виднеется здание вод, ведущих свое начало от римлян!.. ах! да... от римлян!.. И все. Впереди высокая, мрачная гора, сзади высокая, мрачная гора... Справа гора с дремлющим озером у подножия, слева еще одна гора и еще одно озеро... И ни клочка неба... никогда ни клочка неба над головой! Тяжелые мрачные тучи медленно ползут по вершинам гор...
Если так непривлекательны горы, то что же сказать об озерах с их фальшивой и грубой лазурью? Это ни лазурь вод, ни лазурь неба, ни лазурь лазури и совершенно не напоминает всего того, что окружает озера и отражается в них... Так и кажется, что эти озера нарисованы любимцем Лейга, художником Гильомом Дюбюф, в жанре его символических и религиозных картин...
Но я, может-быть, простил бы горам, что они горы, и озерам, что они озера, если-бы они при своей природной неприветливости не завлекали в свои скалистые ущелья и на свои задорные берега целые коллекции
столь несносных людей.
В X..., например, все семьдесят-пять отелей переполнены туристами. Трудно было найти свободную комнату. Тут представлены все нации: англичане, немцы, испанцы, русские и даже французы. И все они приезжают сюда не для того, чтобы лечиться от болезни печени, катара желудка или накожных болезней... они приезжают вы только послушайте искать здесь развлечений!.. С самого утра до позднего вечера вы можете наблюдать, как они тянутся молчаливыми бандами или угрюмыми вереницами вдоль линии отелей, останавливаются перед витринами или подолгу толпятся на известном месте и рассматривают в лорнетки знаменитую снежную гору, которая но имеющимся у них сведениям должна быть там. И она действительно находится там, по ее никогда не видно, потому что она вечно покрыта густой пеленой облаков.
Вся эта публика поражает своей особенной курортной уродливостью. Редко когда среди этих жирных физиономий и огромных животов промелькнет красивое лицо и изящная фигура. Даже дети выглядят маленькими старичками. Прискорбное зрелище, говорящее о вырождении буржуазных классов во всех странах; и все эти люди, которых встречаешь здесь, даже дети эти чахлые растения на гнилом болоте современного брака все они уже отжили свое время!..
Вчера вечером я обедал на террасе отеля... За соседним столом громко разговаривали.
Подыматься в горы?.. Что же тут особенного?.. Я на всех высотах побывал... и без проводника!.. Здесь, это пустяки... Пиренеи ровно ничего но стоят... Это не горы... в Швейцарии попробуйте!... Я трижды поднимался на Монблан... как в кресле... в пять часов. Да, мой милый, в пять часов.
Мой милый молча ел, уткнувшись носом в свою тарелку. Первый продолжал:
Не говорю уже о Мон-Розе... о Мон-Блё... о Мон-Жоне... это не трудно... Да, вот, однажды я спас трех англичан, которые заблудились в снегах Сары-Бернар. Ах! если-бы я предвидел Фашоду...
Он говорил еще, но я не мог расслышать. До меня доносились только непрерывные выкрикивания: Я! я! я!. Затем он стал бранить лакея, отослал назад свои блюда, спорил о марке вина и, наконец, снова обратился к своему соседу: