Трицепс мне велел ходить, и я все хожу, хожу... Узкая долина переходит в коридор, коридор в каменную щель... В течение нескольких часов с правой стороны у меня тянется мокрая, холодная стена и такая высокая, что я не вижу ей конца; с левой стороны журчит маленький ручей... Как меня раздражает этот ручей!.. Словно старик тут кашляет и ворчит... Ах! вот мост наконец... Теперь вид изменится... Я перехожу через мост... и картина, действительно, меняется. Теперь слева мокрая стена, а справа журчит ручей... Я хожу... хожу... и так целый день...
Время от времени проводник говорит:
Это место называется Адской дорогой...
Или:
Это Чертова дыра...
Или еще:
Это Двери смерти...
Он называет мне пики, ущелья, проходы. И во всех этих названиях всегда звучит проклятие или брань. Кое-где мелькают небольшие деревянные кресты, чтобы напомнить прохожим о погибших в снегах или скалах.
Здесь погибло девять медников, шедших в Испанию... рассказывает мне проводник; он понимает, что мне грустно и что меня нужно развлечь.
Ну, а вершины... вершины?.. Я хочу взобраться на вершины?..
Нет вершин...
Проводник прав. Вершин действительно нет... Тебе кажется, что ты поднялся на вершину, а посмотришь ты еще в тюрьме, в склепе... Впереди еще более страшные, более мрачные стены другой вершины... И чем выше взбираешься с вершины на вершину, тем больше смерти кругом...
Я смотрю на проводника. Он маленький, плотный, гибкий... Но он также грустный... У него нет неба в глазах... В них отражаются только мрачные, безнадежные стены, среди которых мы идем.
Ах! вернемся,
фамильным ядом своих дыханий... Иногда, когда спит их сын, они продаются отвратительной любви, нарушая ночную тишину своими мальтузианскими поцелуями.
Вчера вечером я встретил на Испанской дороге Исидора-Жозефа Тарабюстэна. Он стоял у последнего фонаря Франции. Справа от него была жена, слева сын. И на фоне гор при серебристом свете луны эта группа казалась пошлым изображением Страстей, балаганной пародией на Голгофу.
На дороге никого больше не было, ни людей, ни животных. В глубине ущелья среди обвалов скал клокотал ручей и с мелодичным шумом катил булыжники. В расщелине между двух гор тихо выплывала луна, освещая окутанные дымкой вершины.
Предвидя, что Исидор-Жозеф Тарабюстэн скоро начнет изрекать великие слова, и желая послушать, я спрятался за откосом дороги, чтобы не спугнуть его красноречия.
Роза... сказал он вдруг повелительным голосом... и ты Луи-Пилат... посмотрите оба на этот... осветительный аппарат.
И величественным жестом он указал на фонарь, который экономные муниципальные власти не зажгли в виду лунной ночи.
Посмотрите на этот аппарат, повторил профессор, и скажите мне, что это такое.
Луи-Пилат пожал своими кривыми плечами. Роза почесала свое больное колено и ответила:
Но это фонарь, мой друг.
Фонарь... фонарь!.. Это, без сомнения, фонарь... Но это не такой фонарь, как все другие... В нем есть что-то особенное, нечто символическое, сказал бы я... Когда вы на него смотрите... ты, моя дорогая Роза и ты Луи-Пилат... не испытываете ли вы при этом какого-нибудь необыкновенного чувства... волнения... трепета... чего-то сильного, могучего... религиозного... скажу прямо... патриотического?.. Соберись с мыслями, Роза... Луи Пилат, загляни в свою душу... Неужели он ничего не говорит вашему уму и сердцу?..
Роза вздохнула и почти со слезами на глазах ответила:
Почему тебе, Исидор-Жозеф, хочется, чтобы я испытывала перед этим фонарем такие чувства, каких я не испытываю перед другими фонарями?
Потому, дорогая моя жена, что в этом фонаре воплощена идея... святая идея... идея родины... тайна... которой нет ни в каком другом фонаре... потому что... ты послушай только... потому что этот фонарь последний фонарь Франции, потому что за ним... горы... Испания... неизвестное... одним словом заграница... потому что для нашей радости, для наших благодарных душ этот фонарь каждый вечер освещает родину, которая как-будто говорит каждому из нас: Если ты меня любишь, то ты дальше не пойдешь! Вот, что такое этот фонарь...
Госпожа Тарабюстэн долго смотрела на фонарь и прилагала все усилия, чтобы испытать этот божественный трепет Но ей не удалось вызвать в себе возвышенных чувств, которыми была переполнена душа ее мужа. Печальная и удрученная она вздохнула и сказала:
У меня нет твоего ума, мой дорогой... К несчастью, я не вижу всех этих красивых вещей в таком простом фонаре... Для меня фонарь всегда остается фонарем, если бы даже он и был последним фонарем Франции...
Увы! воскликнул Тарабюстэн с грустью в голосе...
Женщина женщиной и остается... Ты не проникла, подобно мне в глубь вещей... Вещи, мой друг, только внешние оболочки, под которыми скрываются вечные символы... Толпа видит только оболочки... И лишь великие умы, как я, открывают символы под скрывающими их оболочками... Да.
Наступило молчание.
Дыхание Тарабюстэнов оскверняло живительную чистоту ночного воздуха. Аромат дикой гвоздики наткнулся на них, повернул обратно и исчез в долине. Кузнечики умолкли, пораженные дисгармонией профессорского голоса