Эта
легенда имела под собой некоторое основание, ибо она дала повод к следующему четверостишию:
О фижмы пышные прелестной королевы!
Вы призваны прикрыть честь дамы или девы,
Но славен ваш удел: героя скрыли вы,
Не будь вас не сносить монарху головы![3]
Когда мы говорим, что королева Маргарита могла укрыть под своими фижмами мужчину или даже нескольких мужчин, у нас есть право сказать это.
«Она заказывала себе платья, говорит Таллеман де Рео, которые в плечах и в бедрах были намного шире, чем требовалось, и имели соответственно такие же рукава; чтобы придать себе большую статность, в платье она вставляла с обоих боков жестяные пластины, расширявшие лиф. Так что было немало дверей, в которые она не могла пройти».
(Заметим, что нынешние кринолины ни в чем не уступают фижмам.)
Однако это еще не самое удивительное: в числе всех этих фижм прекрасной принцессы были те, к которым она питала особенное расположение.
Вот что говорит по этому поводу все тот же автор:
«Она носила огромные фижмы, имевшие кармашки по всей окружности, и в каждом из них прятала коробочку с сердцем одного из своих покойных любовников, ибо, как только кто-то из этих любовников умирал, она заботилась о том, чтобы набальзамировать его сердце. Каждый вечер эти фижмы вешали в запиравшийся на замок шкаф, стоявший за изголовьем ее кровати.
Муж упрекал ее не только за то, что она приказывала набальзамировать сердца своих любовников, но и за то, что она отправлялась за их головами прямо на Гревскую площадь.
В качестве слуги при ней состоял красавец-дворянин по имени Ла Моль, вступивший в заговор с маршалом де Монморанси и маршалом де Коссе и вместе со своим другом Аннибалом де Коконасом сложивший голову у церкви святого Иоанна на Гревской площади. Их головы были выставлены на площади; но, как только стемнело, г-жа Маргарита, любовница Ла Моля, и г-жа де Невер, любовница Коконаса, вместе отправились туда, похитили эти головы и увезли их в своей карете, чтобы своими собственными очаровательными ручками захоронить их в часовне святого Мартина у подножия Монмартра.
Впрочем, королева Марго была в большом долгу у Ла Моля, ибо этот красавец-дворянин, горячо любивший ее, вступил ради нее в заговор и взошел на эшафот, целуя муфту, которую она ему подарила.
Несчастному покойнику сочинили следующую эпитафию:
Когда-то в здешней стороне
Завидовали люди мне.
Теперь, когда я мертв и нем
О, сколь изменчива судьба!
Все, вплоть до жалкого раба,
Мне не завидуют совсем![4]
Именно о Ла Моле, выступающем там под именем Гиацинта, идет речь в песне кардинала дю Перрона, написанной под влиянием королевы Маргариты, и если бы не Сен-Люк, присоединившийся к ней в Нераке и своими ласками сумевший отвлечь ее от душевных переживаний, то, вероятно, она долго бы утешалась от этой потери.
«Правда, говорит сам ее муж, в этом нелегком утешении на помощь Сен-Люку пришел Бюсси д'Амбуаз, и, поскольку печаль ее упорствовала, королева присоединила к ним Майена».
Впрочем, несмотря на те два недостатка, какие мы отметили в ее внешности: несколько длинноватое лицо и немного обвислые щеки, королева Наваррская была, наверное, чрезвычайно красива, ибо, когда спустя какое-то время после Варфоломеевской ночи герцог Анжуйский был провозглашен королем Польши и польские послы приехали в Париж, их глава Ласко, выйдя из зала, где королева Маргарита давала аудиенцию ему и его спутникам, произнес такие слова:
После того как я видел ее, мне больше нечего видеть, и я охотно последовал бы примеру тех паломников в Мекку, которые, после того как они видели гробницу своего пророка, из благоговения выкалывают себе глаза, чтобы не осквернять свое зрение никаким другим зрелищем.
При всем том Генрих Наваррский был в большом долгу у Маргариты.
Прежде всего, почти несомненно, что она спасла ему жизнь во время Варфоломеевской ночи и что его защитило звание супруга сестры короля.
Это настолько верно, что королева-мать хотела лишить его этого звания.
Она пошла к Маргарите, стала говорить ей, как любит ее герцог де Гиз и в какое отчаяние его привел ее брак, и добавила, что по поводу разрыва отношений ей беспокоиться не надо и ей всего лишь нужно заявить, что ее брак не был довершен; посредством этого она легко добьется развода.
Однако стыдливая принцесса, сознававшая, что от нее требуют смерти человека, и обладавшая таким добросердечием, что сердце ее сжималось при виде страдания других людей, ответила:
Умоляю вас поверить, сударыня, что я ничего не понимаю в том, что вы мне сейчас говорите, и потому ничего не могу на это ответить;
но мне дали мужа, и я хочу его сохранить.
«Я ответила так, говорит в своих "Мемуарах" прелестная принцесса, нисколько не сомневаясь, что мой разрыв с мужем имел целью его гибель».
Вот почему то ли по беспечности, то ли из благодарности, а скорее, может быть, и по расчету Генрих не только закрывал глаза на более чем легкомысленное поведение своей жены, но порой даже мирил ее с любовниками.
Именно так происходило с виконтом де Тюренном, ставшим позднее герцогом Буйонским.
Вот, послушайте, сейчас сам Генрих расскажет, как он за это взялся.