***
Смешной ты. Девушка, не поднимая глаз раскручивала веретено и вытягивала нить, ловко орудуя пальчиками, сплетая из серого облака шерсти тонкую, струящуюся пряжу. Он любил проводить с ней время, вот так, зимними вечерами, после ужина, с зажжённой свечой, делающей простой мир загадочным и превращая
обычную избу в таинственную пещеру, наполненную удивительными сказками. Это было время счастья, не какого-то там эфемерного, божественно-высокого, а обычного, человеческого счастья.
Он рассказывал о Прави, и о богах, о том, как они смотрят на людей сверху вниз, как любят и ненавидят, как подчас ругаются и даже дерутся. Нет, он уже больше никому не говорил, что является внуком Перуна. Глупо настаивать на том, что воспринимается окружающими как бред больного на голову чудака, не имея возможности доказать обратное. Теперь он для всех потерявший память найденыш. Так проще, и так не надо ничего никому объяснять. На все вопросы, один ответ: «Не помню», это снимает все дальнейшие расспросы и устраивает всех, включая и его самого.
Воспоминания о своей прошлой жизни он передавал теперь, как придуманные сказки, и на столько ловко это получалось, что послушать его байки собиралась вся детвора из деревни, а подчас и взрослое население заскакивало на часок, вроде бы как к кузнецу, по делу, а на самом деле посидеть и послушать Найденыша (так его нередко называли за глаза жители деревни, он это знал, и не видел в этом ничего обидного, ведь это была почти правда), но все же, ему больше нравилось рассказывать свою жизнь дочке Перва. Вот так, вечерами, после ужина, перед сном, вдвоем, когда кузнец похрапывал после тяжелого дня на теплой печи. Рассказывать, и смотреть на то, как она прядет нить, или вяжет свитер, или носки.
Нравилось смотреть как девушка внимательно слушает и улыбается рассказу. Смотреть, как работая пальчиками, раскручивая веретено, поглощенная работой и сказкой, она не замечает, как сосредоточенно выглядывает из приоткрытых бантиком губ кончик ее язычка. Смотреть как румянятся щеки, когда она, ненароком подняв глаза, видит на себе его взгляд. Чувствовать, как наполняет теплом душу ее улыбка, а когда он скажет что-то смешное, то и смех веселый, задорный колокольчик, эхом нежности стучащийся в сердце. Блаженные мгновения простого, обыденного счастья, недоступные в прошлой бессмертной жизни.
Ее уродство он уже не замечал. Это пустое. Он бог, пусть и изгнанный, но видит то, что другим недоступно, он видит истинную душу. Добрую, где-то по-детски наивную, но озорную, задорную, и в то же время, глубоко несчастную. Это он виноват, что ей так больно только он. Какой же Богумир раньше был самовлюбленный болван, и как был прав дед, выгнав его из Прави. Мало! Надо было наказать жестче!!! Превратить в слизняка и дать растоптать городскому попрошайке. Что может быть унизительнее, чем смерть под ногой грязного нищего.
Скоро весна. Снег еще даже не начал таять, а ее приход уже чувствуется. Он витает радостью в воздухе, искрится, отражаясь от снежинок ожиданием скорого пробуждения. Дядька Ярило все дольше катается по небесам и светит все ярче. Как там интересно его дочка? Вспоминает ли Инглия дружка по глупым проказам. Как ее наказали за совместную шалость? Вряд ли она скучает, не умеет, слишком для этого любит себя. Они все там слишком любят себя.
Вот уже третий месяц живет он в этом доме. Третий месяц постигает науку кузнеца и воина. Кто бы мог раньше подумать, что ему будет это нравиться. На сколько, оказывается, может быть интересна жизнь обычного человека.
За это время Богумир стал другим. Стыдно вспоминать первые дни. Сколько глупостей наделал, подчас не справляясь со своим гонором и забывая, что уже не бог.
Он сидел рядом со Славуней и вспоминал, как поучал его поначалу Перв основам правил и порядков новой жизни, ее традициям. Как первый раз изгнанный бог подрался по-настоящему, и как ему потом было стыдно... Но в то же время, если бы не получил тогда урок, кулаком по морде, то и не обратился бы к кузнецу с просьбой: «Научить постоять за себя»:
«На второй день жизни в этом мире, он пошел вместе со Славой на реку, натаскать воды в дом и баню. Девушка затеяла стирку, и он решил помочь. Перв недовольно скривился, услышав его предложение, но потом махнул рукой и отпустил. Недовольство кузнеца было в том, что таскать воду в дом, считалось делом не мужским, и, хотя и не возбранялось, но и не приветствовалось.
Идти рядом с девушкой по утреннему морозцу было приятно. Она впереди, с коромыслом, а он сзади, по узкой тропинке вдоль сугробов, с ведрами. Солнышко едва позолотило изморосью верхушки спящего еще, не вдалеке леса. Снег на реке сдуло ветром, и она сверкала, в лучах восходящего светила, зеркалом прозрачного льда, на столько прозрачного, что видно было поросшее водорослями дно.
Косы подводных зарослей, на мелководье, извивались змеями в потоках воды. Застывшая у самого ила щука, притворившись корягой, поджидала жертву и не обращала никакого внимания на рассматривающих ее сверху страшных людей,
лед лучше, чем любой щит, хранит ее от врага, и она это знает.