Таким образом, мы видим, как углубилась и осложнилась мотивировка в передаче Н. О. Винокуровой. В варианте Вятского сборника причина и следствие даны в виде как бы простого рефлекса. Это обычная манера сказочного повествования. Определенное действие и немедленное реагирование на него; всякие промежуточные моменты, оттенки действия отсутствуют. Не то у Винокуровой. Она вводит в рассказ целый ряд промежуточных, последовательных моментов, одни из них только намечает, другие развивает подробно и в результате на их сплетении строит и развертывает свой рассказ.
Притворное равнодушие отца к услышанному предсказанию, постепенное опьянение, раздражение при виде недовольства сына, ломание и издевательство пьяного над сыном, пьяная похвальба и угроза и, наконец, громкое обнаружение затаенной обиды, завершающееся сознательной уступкой уздечки. Вот тот последовательный ряд ступеней, по которым ведет свое изложение сказительница. Причем действие беспрерывно нарастает, и рассказ ведется в неизменно напряженном тоне, опьянение передается рядом монологических реплик (не диалогом); недовольство и беспокойство сына путем передачи ряда движений («лапой бьет»), также и раздражение отца («хлешшет, дёргат»). И если в вариантах сборников Зеленина и Садовникова эта расправа отца с сыном носила чисто внешний, сказочный характер, то у Винокуровой она делается убедительной и приобретает глубоко правдивый и обоснованный характер. Внешние перипетии сказочного характера становятся подлинно человеческими переживаниями.
Нужно отметить еще одну деталь. Обычно сказители за продажей сына сейчас же забывают об отце. Он появляется вновь на сцену только для того, чтобы было выполнено вещее предсказание птиц. Иногда только коротко упоминается
об обнищании старика-отца. Винокурова и здесь выделяется из общей традиции. Прежде чем перейти к изложению дальнейшей судьбы проданного сына, она задерживается на настроениях и переживаниях старика-отца. Последовательно воспроизводит она его отрезвление, осознание случившегося, раскаянье, наконец, отчаяние и безуспешные поиски сына. «Вот он покаль по городу ишо бегал, а как хмель-то вышел, он и стрекнулся». «Что-то я наделал. С уздой на что же я продал. Видь, не видать мне топеря сына. На что же а в этой кабак зашел, зачем я водку пил». Ждал, ждал Митьки, на котором месте всегда встречались. Нет Митьки и нет. Целую неделю он и в город бегал, все думал, не встретится ли где. Нет, не встречает. Ну и стал без Митьки жить»... Этот эпизод углубляет драматическую ситуацию сказки и точно вносит последний штрих в очеловечение внешней чудесности.
Умение схватить и передать явление в его внутренней сущности, осветить его психологическими деталями, мы можем проследить в сказке о неверной сестре. Обычная схема: сестра, подговариваемая любовником (разбойником, змеем, волшебником, у Винокуровой лешим), посылает брата на различные трудные предприятия, где тот неминуемо должен погибнуть. С помощью чудесных зверей брат благополучно одолевает все препятствия, убивает ее любовника и придумывает наказание для сестры. Форма этого наказания в общем довольно однообразно повторяется во всех вариантах.
В Красноярском сборнике ( 29) брат приковывает сестру к столбу и ставит кадушку в пять ведер. «Наполнишь когда ее, ету кадочку слезами, тогда я тебе поверю». Так же в сборниках Раздольского ( 36) и Зеленина (Вятский сборник, 6) только в последней сказке наказание имеет некоторые извращенно жестокие подробности: сестра подвешивается «к матнице кверху ногами».[19] Несколько иначе у Афанасьева ( 118, вар. c): «Иван-царевич посадил сестру на каменный столб, возле положил вязанку сена да два чана поставил: один с водой, другой порожний. Эту воду выпьешь, это сено съешь, да наплачешь полон чан слез, тогда бог тебя простит, и я прощу». Эта же форма наказания встречается в осложненном виде. Ставятся две кадки, два чана, которые сестра-изменница должна наполнить слезами: одну по брате, другую по любовнике. Иногда это осложняется мотивом выбора. В сборнике Яворского ( 30, где неверную сестру заменяет жена) муж ставит для испытания два ушата. Один из них порожний, другой с угольями. Если она раскаивается, то должна наполнить первый слезами; если же еще тоскует по дьяволе (любовнике своем), должна съесть уголья. На утро оказалось, что она ничего не наплакала, а, наоборот, «съела все уголья дочиста». Тогда муж велел своим собакам разорвать ее и выбросить в овраг к дьяволу. Также приблизительно построена сказка у Чубинского (т. II, 48). Афанасьев в примечаниях приводит интересный вариант из Буковины: «доброй молодец вырывает три ямы: в дне ямы устанавливает по бочке, а в третью закапывает свою сестру по пояс. «У тебя, говорит, дурное сердце, и тебе нужно расканье. Направо бочка пусть будет моя, налево змеиная; мне хочется видеть, какую из них ты скорее наполнишь слезами. Вслед затем он ушел странствовать по свету и воротился через год. Левая бочка была полна слез, правая оставалась пустой. Тогда брат закопал злую сестру совсем в землю с головой».[20]