Но все эти традиционные положения получили и новый смысл и новую социальную окраску. Традиционные положения и традиционные формулы старой сказки воплощают уже новую тему, с иным внутренним содержанием.
Общая идея о превосходстве младшего, бесхитростного и чистого сердцем над коварными и сильными старшими братьями сменилась идеей о превосходстве героя, выходца из социальных низов, над представителями высших слоев общества. Новая социальная среда, в которую попала старинная сказка, вдохнула в отвлеченную этическую схему новое содержание и соответственно этому произошло переформирование сказки.
Замечательно, что и заключительный эпизод разбираемой сказки: валяющийся в грязи солдат, откуда подбирают его освобожденные им принцессы, в сущности, также широко традиционен. Герой-победитель перед окончательным торжеством своим также валяется где-нибудь в грязи, в какой-нибудь требушиной одежде, неумытый, нечесанный, опаршивевший, вызывая презрение и насмешки окружающих; так торжествует Иван крестьянский сын над своими умственными зятьями, переодетый крестьянином Иван-Царевич над зятевьями-княженецкими, «Козья шкура» над зятевьями-чиновниками и т. п.
Но во всех этих и других подобных случаях (число которых легко можно значительно увеличить) этот жалкий, непривлекательный вид накануне окончательного торжества является в полной мере мнимым, сознательно принятой личиной, в сказке же Аксаментова перед нами подлинное состояние героя. Валяние в грязи пьяного солдата уже не декоративное, но подлинное, неотъемлемое от всей натуры солдата, явление.
Но тем сильнее его торжество, тем эффектнее апофеоз, возводящий на престол подлинного пьяницу-гулевана.
Правда, этот социальный момент, характерный для солдатской сказки и особенно остро подчеркнутый в текстах Аксаментова, как будто можно проследить и во многих несолдатских сказках. Неоднократно встречается в качестве заместителя какого-нибудь Ивана-Царевича Иван-дурак, Иван-крестьянский сын, Иван-нянькин сын и т. д.
В этих вариантах также торжество над подлинными царевичами и царскими зятевьями падает на долю представителей социальных низов. Но эти замены чисто механичны в не связаны с таким острым социальным самосознанием, как в сказке солдатской: герои же солдатской сказки являются солдатами не только по названию, но и по всему своему как внешнему; так и внутреннему облику. В первом случае чисто внешняя социальная окраска, во втором, в солдатских сказках, этот социальный элемент органически врастает в сказку.
* * *
В сказке крестьянской, которая, в сущности, и является основным массивом русской сказки, мы не находим уже такой резко выраженной социальной заостренности. Только в сказках о попах, о барах, о работниках и хозяевах остро отразились социально-экономические противоречия народной жизни. Правда, подавляющее большинство сюжетов этой группы сказок не национального происхождения и является так называемыми бродячими сюжетами, известными очень давно у многих
народов. Но у нас они были вполне усвоены и ассимилированы, стали насыщенными местным колоритом и пригодились для выражения социальных чувств и настроений той среды, в которую вошли они и где начали новое творческое существование.[13]
«Сюжет замечает по аналогичному поводу Лафарг порой может быть занесен извне, но он принимается только в том случае, когда соответствует духу и обычаям тех, кто его усыновляет».[14]
Музыканты (Лубочная картинка).
Существует воззрение, что крестьянство вообще не смогло выработать четкой оформленной идеологии. В интересном докладе «Кого считать крестьянским писателем» В. Карпинский утверждал, что вполне оформленную идеологию «может создать только развивающийся класс: класс, идущий и приходящий к господству. Крестьянство же не было, не является и не может быть таким классом». «В эпоху феодально-крепостную крестьянство было особым классом-сословием, противостоящим другим классам-сословиям тогдашнего общества. Оно было угнетенным классом феодально-крепостного общества, распыленным по всей стране, неспособным к классовому объединению и завоеванию власти. Поэтому-то оно в то время не создало и не могло создать ни своей идеологии, ни своей художественной литературы». Но, добавляет автор, «цельность социального состава, устойчивость экономики и быта обеспечили и способствовали известному развитию некоторых видов так наз. «народного» или крестьянского искусства» (в том числе, конечно, и сказки).[15]
В этих замечаниях, конечно, очень много верного и бесспорного, но здесь недостаточно подчеркнуто то, что, несомненно, хорошо знает и сам автор: невозможность говорить о крестьянстве в целом: его классовая структура гораздо сложнее. Даже в пору расцвета крепостного права не существовало «единого» крестьянства. Поэтому нельзя так решительно, как это делает автор, противопоставлять крестьянскую литературу, в которой должна отразиться крестьянская идеология, фольклору, связанному «с целостностью социального состава и устойчивостью быта».
«В современном обществе крестьянин уже не является единым классом; это противоречие не доктрины, а противоречие самой жизни. Это не сочиненное, а живое противоречие. Поскольку в нашей деревне крепостное общество вытесняется «современным» (буржуазным) обществом, постольку крестьянство перестает быть классом, распадаясь на сельский пролетариат и сельскую буржуазию. Поскольку сохраняются еще крепостные отношения постольку крестьянство продолжает еще быть классом, т. е. не буржуазного, а крепостного общества. Это «постольку поскольку» существует в действительности в виде крайнего сплетения крепостнических и буржуазных отношений в современной русской деревне».[16]