20 января 1853 г.
Круг «Современника» 3
ТЕАТРАЛЬНАЯ ПОЭМА
Абаза и Мещеринов, судя по тексту пародии, волочились за хорошенькими воспитанницами Театральной школы, вращались в кругу столичных балетоманов .
Но общий замысел пародии и авторство наиболее изощренных инвектив в адрес театрального и полицейского начальства принадлежат, вероятнее всего, Лонгинову.
В начале 1840-х годов Лонгинов, по воспоминаниям Д. В. Григоровича, был заядлым, «профессиональным» театралом: «Несмотря на молодость, он считался главою театралов. Они собирались в приисканной Лонгиновым квартире , там велись оживленные беседы, но под условием штрафа, если кто-нибудь коснется предмета, не имеющего отношения к балету, говорились речи на темы, предлагаемые обыкновенно Лонгиновым, пелись песни и куплеты, сочиняемые опять тем же восприимчивым, несокрушимым весельчаком и душою общества Лонгиновым» .
Известия о кружке театралов дошли до полиции, заподозрившей, что под покровом театральных бесед скрывается политическое общество. За Лонгиновым и его товарищами было установлено наблюдение. Впрочем, вскоре все разъяснилось: «Они только думают о театре, дышат театром и потому и называются театралами. Ныне говорят, что они имеют намерение устроить постоянное, правильное общество театралов, принимать в оное членов по баллотировке и выдавать на это звание дипломы » .
Храм Мельпомены, условно разделенный на сцену и зрительный зал, представлял физическое пространство, где искусство переплескивалось в жизнь, а действительность подражала представлению. Актрисы возникали перед театралами сразу в двух амплуа самих себя и героинь балетов и опер. Их поклонники тоже играли две роли влюбленных кавалеров, мечтающих о благосклонности, и молодых шалопаев и донжуанов, добивающихся этой благосклонности за цветы, конфеты, украшения и деньги... Любовные торги имели свои ритуал и язык, расписанные не менее подробно, чем балетные па и оперные арии . (Если же взаимная симпатия увенчивалась законным браком, место ожидаемого трогательного дуэта нередко занимали семейные свары и склоки.) Театр для молодых театралов 1840-х годов был особым миром, а чувства волшебной сцены были не только легкими, но и часто более чем серьезными. В. Р. Зотов рассказывает о молодом театрале Головине, умершем в начале 1843 года от безответной любви к подававшей надежду, но в конце концов отвергшей его актрисе. Хоронили его человек двенадцать театралов. «...Шли мы за гробом вовсе не в печальном настроении: одним театралом меньше явятся другие! Сначала шли разговоры о случаях, подобающих к настоящему . Кто-то нашел, что подобные беседы не ведутся у гроба и свежей могилы, но большинство решило, что театралу и мертвому приятны разговоры о театре» .
Театральный свет содержал в себе как бы в свернутом виде реальный, но «наоборот». На похоронах театрала шутят, а не скорбят (бренная жизнь бледнеет перед чудом сцены) и говорят только о храме искусств и любви, а не о Боге. Перед нами своего рода религиозный культ со своими ритуалами, но вывернутыми наизнанку, с кощунственными для профанного, «нетеатрального» сознания обрядами. Театр воспринимался в противопоставлении церкви. Возможное религиозное кощунство театралов часто соседствовало с кощунством политическим и эротическим. Ведь власти относились к театру не менее серьезно, чем театралы, но иначе: императорский театр для правительства был делом государственным. Сатира в поэме на шефа III Отделения (18391856) Леонтия Васильевича Дубельта (17921862),
высмеивающая его эротические неудачи в домогательствах артистки Людмилы, не случайна. Дубельт возглавлял Управление драматической цензуры и к своим обязанностям относился ответственно. Критика в адрес опер спектаклей и исполнителей подвергалась особенно суровой цензуре, воспринима-ясь как нарушение прав неприкосновенности, которыми обладали императорские театры.
Вместе с тем интерес Дубельта к театру находил и иные проявления: любвеобильный генерал не обделял своим вниманием хорошеньких артисток.
Эротическая атмосфера вообще была неотделима от театра, и заядлого поклонника Мельпомены мог ожидать холодный прием в строгих светских гостиных.
«Скажу вам о себе важную новость (так как я знаю, что все вас интересует): я совершенно бросил свой род жизни а именно Театр [подчеркнуто в оригинале. А. Р.] и езжу в оный только для музыки, и то весьма редко, но все глупости оставил и хочу ездить в свет: надоело быть в холостой компании и больно, ибо я сам чувствую, что могу быть приятным в обществе хорошем, и притом, когда посмотрю теперь разницу между женщинами умными и образованными и хорошенькими личиками балетной труппы, у которых только одни лица, а в голове солома, то мне делается стыдно вспоминать, что я, бывши пошлым дурачком, мог целый год таскаться по театрам, чтобы увидеть в окошко или в щелку... но Бог с ними. Не думайте, что это нашла минута счастливого рассуждения,нет, я уже с самого лагеря начал скучать театральными проделками и надеюсь, что больше не буду ими прельщен»,сообщает в письме от 16 (августа?) 1836 года отцу, Александру Яковлевичу, острослов и шалун, легендарный повеса, карикатурист и автор эпиграмм Константин Александрович Булгаков (1812 1862) , изображенный в поэме «Еще «Руслан и Людмила» в образе Баяна, корифея хора театралов.