Шрифт
Фон
II. Поэтические произведения
Стихи
I am fire and air. Shakespear
Дар слов, неведомый уму,
Мне был обещан от природы.
Он мой. Веленью моему
Покорно все. Земля и воды,
И легкий воздух, и огонь
В одно мое сокрыты слово.
Но слово мечется, как конь,
Как конь вдоль берега морского,
Когда он бешеный скакал,
Влача останки Ипполита
И помня чудища оскал
И блеск чешуй, как блеск нефрита.
Сей грозный лик его томит,
И ржанья гул подобен вою
А я влачусь, как Ипполит
С окровавленной головою,
И вижу: тайна бытия
Смертельна для чела земного,
И слово мчится вдоль нея,
Как конь вдоль берега морского.
1934
Четкий шаг от края крыши
К божествам воздушным в гости,
И осенний ветер дышит
На раздробленные кости.
Так, напруженной спиралью
Перевивши миг и век,
Уж не бродит за печалью
И за болью человек.
И, глумясь над ним, напрасно
Собираются вокруг.
Он очищен жертвой красной
От друзей и от подруг.
Ты отравленного хлеба
Предлагал ему затем ли,
Чтобы он забыл про небо,
Орошая потом землю,
Чтобы сердце поседело.
Ведь избавил только воздух,
Как стрела из самострела,
Он сокрылся в черных звездах.
Там, как с другом, с метеором
Надэфирный путь деля,
Он ему укажет взором:
Вот сестра моя земля.
1934
Каждый день так взволнованы зори.
И одна неустанно зовет
За тайгу, на далекое море,
На туманный и мглистый восход.
А другая, из розовых светов,
Поцелована смертью в уста.
И под ней лишь могила поэтов
Да Казанский собор без креста.
Дует ветер с востока, он свежий.
Скоро ичиг обует нога.
Скоро кровью людской и медвежьей
Будет мыться святая тайга.
Там, в Охотском неласковом море,
Я доверю свой путь кораблю.
Я молюсь на восточные зори,
А о западных только скорблю.
Искаженный образ ночи
Только в мертвом сердце есть,
Только с мертвыми бормочет,
А живому непонятны
В бормотанье черном пятна
И разорванная весть.
Это звезды или копья?
Там прожектор или пламя?
Память спуталась в отребья,
Разорвавшись пополам.
Только образ ночи с нами.
Образ ночи по углам.
Как совсем чужому верить,
С кем о мертвом говорить,
Что мечтать о непонятном
И, не помня об обратном,
В неприкаянные двери
Не стучаться, а входить?
Не просил об этом Бога.
Без того чужого много,
Без того гряда порога
Неприглядна и темна.
Так, один, нахмурясь строго,
Он глядел в окно острога,
Как вверху горит луна.
1935
На грани мятежа ко мне явились гости.
Тогда на лезвии холодного ножа
Мы выпили вино и проиграли в кости,
Что проиграть могли на грани мятежа.
Так веселимся мы, беспомощны и наги,
Пещерною золой взволнованы умы,
И кровью мамонта, и светлой кровью браги
Мы пьяны в этот век так веселимся мы.
Но все растет беда, ее не проиграли
Ни мы и ни они, нигде и никогда.
Вот разбудил затвор упругим треском стали
Ее глухих богов и все растет беда.
Смыкается заря над поздним вертоградом.
Допьем свое вино, о жизни говоря,
И выйдем посмотреть, как горным водопадом
Вкруг нашей гибели смыкается заря.
Крепко замкнутые ставни
Не смеются и не плачут,
Ибо помнят о недавней,
Но славнейшей наипаче.
И иначе не могли бы,
Разве делают иначе,
Раз детей выводят рыбы
В ворохах костей казачьих.
О недавней, о последней
Память темную храня,
Не спеша, идет к обедне
Павших воинов родня,
А в вечернем полумраке
У дорог и бездорожий
Грустно воют их собаки,
Потому что помнят тоже.
1935
1
Просить ли тебя о другом?
Но отблеск весеннего месяца
Тебя не покинул и днем.
Ты нежить! Ты смерти предвестница!
Ты совесть соблазнов моих!
Ты страшного века ошибка!
И месяц твой первый жених
В глазах твоих плавает зыбкий.
2
Ты приходишь смертью невоспетой,
Холодом тяжелым черных дней.
Почему ж ты золотом одета
Дольней Осени и в дружбе с ней?
Плеч, бровей и пальцев очертанья
Здесь, где все лишь гибельная весть
Но и Дольней Осени названье
При тебе не смею произнесть.
3
Nec tecum nec sine te vivere possum. Ovidius Naso
В этой жизни, жизни слишком мало.
Этот белый свет мне черный дым.
Ты вчера спокойно мне сказала:
«Мне сегодня весело с другим».
Я молчу. Тебе в моем ответе
Нет нужды, и я молчу, скорбя
Лишь о том, что мне на этом свете
Плохо и с тобой, и без тебя.
1937
Возле сердца бродит скука
И стреляет в нас из лука.
Попадает в сердце нам,
И стекает кровь по дням.
Дни, окрашенные красным,
Не должны пропасть напрасно.
Этих дней пустую грусть
Я запомнил наизусть.
Встало «Нет» над сердцем пригвожденным,
Искаженным светом рвет эфир,
И тоскует стадом оскопленным,
Стадом полоненным, дольний мир.
Холодно, и в парке побелели
Ветви лип и барельефы ваз.
Тот же иней лег в моей постели
В первый раз подумавшем о Вас.
Как только я вдруг вспоминаю
Таежную ночь и ветра,
Байкал без конца и без края,
Дымок голубой от костра,
Гольцов величавые дали.
Ручьи на холодных камнях,
То сердце болит от печали
И слезы в сомкнутых глазах.
Там небо туманами щедро.
Там гнется под ношей спина,
Но там высочайшие кедры,
Там воды вкуснее вина.
Там в шорохе сосен таежных
Я древнюю слышал мольбу
К тому, кто мятежной, тревожной
И страшною сделал судьбу.
Смотри, мой дорожный товарищ,
Как в сопках пылает закат,
В нем заревом древних пожарищ
Китайские веси горят.
Смотри, на сосне от удара
Прозрачная стынет смола
Так плакали девы Отрара
Над замком, сгоревшим дотла.
1937
В чужих словах скрывается пространство:
Чужих грехов и подвигов чреда,
Измены и глухое постоянство
Упрямых предков, нами никогда
Невиданное. Маятник столетий
Как сердце бьется в сердце у меня.
Чужие жизни и чужие смерти
Живут в чужих словах чужого дня.
Они живут, не возвратясь обратно
Туда, где смерть нашла их и взяла,
Хоть в книгах полустерты и невнятны
Их гневные, их страшные дела.
Они живут, туманя древней кровью,
Пролитой и истлевшею давно
Доверчивых потомков изголовья.
Но всех прядет судьбы веретено
В один узор; и разговор столетий
Звучит как сердце, в сердце у меня.
Так я двусердый, я не встречу смерти,
Живя в чужих словах, чужого дня.
Шрифт
Фон