широко рот. Изо рта выплыл жиденький, чуть заметный клубочек дыма.
Да ты не так, снисходительно начал наставлять его Валька Шпик. Ты вдыхай дым в себя Не бойся, тяни смелей!
Арик послушался и в следующую минуту раскашлялся так, что из глаз слезы посыпались.
С непривычки, заметил Валька. Ничего, привыкнет Ты, Арик, помногу не хватай. Сначала понемножку, приспособиться надо.
И Арик внял Валькиным советам. Часто поднося самокрутку ко рту, он делал маленькие затяжки и какими-то странными прислушивающимися глазами смотрел на нас.
Наконец сказал приглушенно и испуганно:
Голова кружится И звенит что-то, как комар над ухом
А приятно, правда?
Арик кивнул головой и вдруг, закрыв глаза, побледнел прямо-таки до зелени.
Что с тобой? спросил я его испуганно. Тебе плохо? Эх, куряки! И к Вальке: Видишь, ему не по себе
Арька замотал головой и замычал, как годовалый бычок. Валька взял у него папиросу и сунул себе в рот. Творилось неладное. Арька пополз к выходу из чердака и перевалился грудью через толстую сосновую балку.
Стошнило, сказал Валька. Нахватался, слабак.
Подполз, отдуваясь, Арька.
Выдрало, пробормотал он и тыльной стороной руки отер губы. Не буду больше Дрянь
Эх, была не была, сказал тогда я. Дайте попробую!
Валька охотно согласился:
Давно бы так Все мальчишки курят. А чего, на самом деле, девчонки мы, что ли? Мужчины должны курить.
Ладно, ладно, перебил я его. Мужчина Наговоришь сейчас семь верст до небес Сверни-ка лучше мне и помолчи.
И Валька послушно и быстро сотворил мне такую же аккуратную и солидную «козью ножку», какую сосал Арик.
И вот сидим мы с Валькой Шпиком и курим. Чердак заполнился табачным дымом, и лучи солнца, проникая к нам через чуть заметные щелочки и дырочки в крыше, кажутся голубыми шелковыми нитями. Кружится голова, тянет на кашель, но я креплюсь, подавляя его в груди, и неумело тяну и тяну из самокрутки горький, дерущий горло дым. Да, голова кружится приятно все плывет перед глазами, сделалось невесомым и нереальным, как сон, предметы стали неустойчивыми, с мягкими, потерявшими твердость очертаниями. И звенит что-то внутри тебя, звенит
Посидев еще немного, Валька Шпик сказал:
Ну, я пойду. Мешать вам не буду А может, остаться, помочь?
Я не ответил, почему-то промолчал и Арик. Полуприкрытыми глазами он смотрел в дальний темный угол чердака и сосредоточенно морщил лоб. Валька посмотрел на нас, хмыкнул себе под нос, поддернул штаны и, не дождавшись ответа на свой вопрос, полез из чердака.
Творилось со мной неладное и нехорошее. Такого я еще никогда не чувствовал. Головокружение прошло, предметы опять утвердились на своих местах и обрели первоначальную плотность и объемность, и я почувствовал, что во мне исчезло что-то легкое, чистое, а взамен появилось угнетенное, тупое, безразличное ко всему на свете, словно я постарел, по крайней мере, лет на двадцать И было обидно на кого-то и на что-то
Я больше никогда не буду курить, прошептал Арик. Никогда.
Я тоже, так же тихо, не глядя на него, ответил я.
Забегая на много лет вперед, скажу: мы сдержали свое слово.
После обеда на чердак взгромоздился Пызя. Уселся на поперечной балке распаренный на солнце, как после бани, вспотевший и довольный чем-то. Извлек из кармана штанов свой грязный носовой платок, провел им по лицу, потер под висячим носом, скомкал в комок и сунул обратно в штаны. Покряхтев, пробубнил:
Ладно, очень ладно Ну, работайте, работайте И, открутив колпачок от масленки-табакерки, начал совать в ноздри темную пыль.
Мы не заговаривали с ним не забыли утреннего подсчета.
Хрум, хрум, хрум насмешливо хрустели, словно жевали что-то вкусное, наши машинки. Злая табачная пыль плотным облаком нависла вокруг, а Пызя вроде и не чувствовал этого сидел и совал в широкие ноздри своего рыхлого носа понюшку за понюшкой и молчал, видимо, наслаждаясь. Потом начал чихать: шти, шти, шти! Посидел, опять извлек из кармана платок и двинулся к выходу. Загородил свет, медленно согнулся и полез задом вперед неторопкий, основательный, уверенный в нужности и значимости своего существования. Исчез, словно испарился, будто его и не было только что.
И не разговаривает даже, боднул Арик головой вслед ему. Должно, барыш в уме подсчитывает да над нами, дураками, смеется.
Я промолчал. Может, и прав Арик, откуда я знаю, о чем думает этот жадный и хитрый старик.
16
слов и прямо от Пызи зашел к дяде Васе Постникову. Открыл он сразу, не спрашивая, кто и зачем стучит. Увидел меня и просиял:
Ты? Ах, воробей, забыл, носа не кажешь! Проходи, не стесняйся
Здравствуйте, дядя Вася.
Здорово, здорово Ну, как жизнь?
Подождите, после расскажу На улице жарища, пить страшно хочется
Дядя Вася засмеялся:
Пить! Ишь какой А я, думаешь, не хочу? Целый день в ведрах ни капли Обещала Киселиха принести, да забыла, наверно Вот и сижу: без воды ни туды и ни сюды.
Говорил он весело, даже шутил, а я за его веселостью и шутками видел другое его беспомощность и страдание от сознания своей беспомощности. И мне становилось горько и обидно за него. Но разве скажешь об этом?