И Арька придумал. Оказывается, у него тоже бывает просветление в мозгах. С самым невинным личиком, которое
немного портит его распухший азиатский нос, он предложил гениальную идею. Выразил он ее следующим образом:
Марлей морду закрутить, что ли?
Я даже застонал от зависти и восторга.
Во! кричу я и сваливаюсь с перекладины на землю. Ты спаситель человечества, Арька! Так и нужно завяжем марлей, и тогда нам ничего не страшно! Марля есть?
Есть, выразительно и с явным удовольствием булькнул носом Арька. Бинты. Широкие. Тетка нарезала ногу мне перевязывать.
Тащи пару!
Арька взял свою палку-костыль и запрыгал за бинтами, а я опять взобрался на перекладину и впервые за весь день подумал, что теперь-то Пызе обязательно придется раскошелиться. «Уж теперь-то, старая калоша, мы оберем тебя Теперь-то мы постараемся!..»
С марлевыми повязками на лицах мы взобрались на чердак и устроились у станков. Дело сразу двинулось вперед. Конечно, табачная пыль проникала и через марлю, но это было совсем не то! Мы чихали, но редко, и работали, как одержимые. Я сказал Арьке, о чем думал, пока он прыгал за бинтами, и он согласился: «Оберем Пызю до последнего гривенника!»
Хрум-хрум-хрум сытно урчали в ответ Пызины рубилки
Незаметно подкрался вечер? Тучи наконец закончили свой торопливый бег над городом, и солнце, освобожденное из их плена, вдруг брызнуло соком золотистых лучей в нашу полутемную мастерскую. От неожиданности я зажмурился и засмеялся как хорошо! И дышать вроде легче стало.
Арик, не понимая, глянул на меня и глухо, сквозь повязку, спросил:
Ты чего?
Солнце, ответил я. Хватит на сегодня, Арик, давай мешать листья с корнями и звать Пызю. Поработали мы здорово, Пызя от злости лопнет, когда увидит
Пызя пришел с огромным граненым стаканом. Ну, ясно, опять надуть хочет. Политика известная: на базаре будет отмерять нашу продукцию стаканом, вдвое меньшим ло вместительности. Меня это страшно возмущает. Ну кого провести хочет пацанов! Мы целый день чихали, как проклятые, аж голова трещит сейчас, а он пришел и опять норовит урвать себе побольше. Есть ли совесть у этого человека?
А Пызя, кряхтя и вздыхая, опустился на станину станка, пододвинул к себе один из ящиков с табаком и начал отмерять, пересыпая готовый самосад в мешок. Как он это делал! Смотреть было противно. Зачерпнет стакан, умнет в нем так, что потом не высыпешь, да еще горку насыплет сверху. И считает врастяжку:
Ра-аз Два-а Три-и
Ну, тут уж я не выдержал.
Михал Семеныч, спросил я так кротко, как только мог, а на базаре вы стакан набиваете так же, как сейчас?
Пызина рука, трамбующая табак в стакане, остановилась. Старик медленно поднял голову и уставился на меня. И опять я увидел, как помолодели его глаза, как в них заблестело что-то живое и острое. Пызя пожевал губами и ответил:
А тебе что за дело? Продукт мой и не боись, продать сумею А у тебя, мальчик, язык больно длинен Вот возьму и ничего не дам тебе о чем запоешь тогда? Вот то-то Ну, ин ладно Ты мне нравишься, хоша и языкаст.
От обиды у меня аж сердце зашлось. Смотри, как рассуждает эта развалина: хочу заплачу, хочу не заплачу. Пусть только попробует не отдать мне заработанное! Не на такого напал! Да я А впрочем, что бы я сделал? Не знаю, но мне казалось, что у меня есть сто способов отомстить Пызе и один из них тут же развеять по ветру весь его «продукт»: схватить мешок, когда старик пересыплет в него весь свой табак, и вытряхнуть с чердака на землю пусть потом собирает! Поэтому я ответил как можно спокойнее:
А мерить нужно все-таки по-честному. Нехорошо обманывать малышей.
О малышах я, конечно, подзагнул, и Пызя рассмеялся хриплым смехом, перемежаемым утробным кашлем:
Это вы малыши? Кху-кху!.. Ах ты паразит, чтоб те Кха! И добавил не то с уважением, не то с удивлением: Ну и язычище у тебя прямо бриться можно, ну, востер Будь по-твоему, отмеряй сам, черт тя подери Давай, давай, крой
И я «крыл». Честно, хотя и чесались руки насолить Пызе засчитать один стакан за два. Но мне надоело все это. И устал. Хотелось поскорей выбраться из полутемного чердака, воздух в котором пропитался запахами застаревшей пыли и паутины, резкими испарениями самосада вырваться и окунуться в прохладный вечер, подставить лицо студеному ветерку
Сто пять! объявил я, высыпав последний стакан в мешок. Фу, устал!
Ничего себе, сказал Пызя и начал откручивать колпачок масленки-табакерки. И все верно. Молодцами вы нынче Ну, ин ладно, давай посчитаем, сколько я должен вам заплатить.
Сто пятьдесят семь рублей пятьдесят копеек, ответил я.
Эка, уже сообразил Однако много А-а шти! Шти!.. И зачем они вам, деньги? Может,
еще чего дать взамен?
Нет, не нужно, резко ответил я, поняв, что Пызя так и не оставил мысли надуть нас. Мы хотим получить деньгами
А-а Ну, ин ладно, деньгами так деньгами, рассчитаемся добром-порядочком. И с этими словами Пызя полез в карман своих толстых, сшитых на износ штанов. Долго он шарил в нем рукой, пока не извлек на свет божий зеленый, засаленный до блеска кисет, стянутый такой же засаленной бечевкой. Замедленными движениями плохо гнущихся пальцев развязал бечевку и вытащил из кисета пачку бумажных денег. Послюнявив об язык указательный палец, начал отсчитывать пятерки, рубли, трояки. Отсчитал, достал мелочь, отложил пятьдесят копеек, и все это и бумажки и монеты молча сунул мне под самый нос.