Говорят, что Оля (персонаж из романа «Подросток». В. Р.) недостаточно объяснила, для чего она повесилась. Но я для глупцов не пишу.
Болконский исправился при виде того, как отрезали ногу у Анатоля, и мы все плакали над этим исправлением, но настоящий подпольный не исправился бы».
Подполье, подполье, поэт подполья фельетонисты повторяли это как нечто унизительное для меня. Дурачки. Это моя слава, ибо тут правда. Это то самое подполье, которое заставило Гоголя в торжественном завещании говорить о последней повести , которая выпелась из души его и которой совсем и не оказалось в действительности. Ведь, может быть, начиная свое завещание, он и не знал, что напишет про последнюю повесть. Что ж это за сила, которая заставляет даже честного и серьезного человека так врать и паясничать, да еще в своем завещании. (Сила эта русская, в Европе люди более цельные, у нас мечтатели и подлецы.)
Причина подполья уничтожение веры в общие правила.
«Нет ничего святого».
Недоконченные люди (вследствие Петровской реформы вообще) вроде инженера в «Бесах» (Кириллов герой романа. В. Р.)» (XVI, 329330).
Покажите мне Ооооо! о! ооооо! слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
Князь Андрей и Анатоль Курагин на операционных столах. Рис. Александра Апсита. 1912
Раненому показали в сапоге с запекшеюся кровью отрезанную ногу.
О! Ооооо! зарыдал он, как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
Боже мой! Что́ это? Зачем он здесь? сказал себе князь Андрей.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем-то близко и тяжело связан со мною», думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что́ было перед ним. В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью?» спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкою шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее чем когда-либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам да, та любовь, которую проповедовал Бог
на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что́ еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!» (11, 257258).
Глава тринадцатая. КТО ОН, РУССКИЙ МУЖИК? ЧЕМ ЖИВЕТ? ВО ЧТО ВЕРИТ? И ПОЧЕМУ РЕНАН СЛАВЯНОФИЛ?
«Ренан славянофил. Крестьяне смотрят на пышную свадьбу своего господина и радуются, Михайловскийи Толстой негодуют на мужиков на том основании, что пышность свадьбы их господина нисколько не увеличивает их благосостояния. И Толстой и Михайловский даже считают священным долгом своим образумить скорее мужика и разъяснить ему, что он глуп, если счастлив счастьем своего господина, что счастье господина не увеличивает его благосостояния. Таким образом, и Толстой и Михайловский забывают, что крестьянин этот ведь все-таки счастлив же. И вразумляя его, отнимают у него счастье. Почему? Враги они, что ли, его? Нет, а потому, что задались ложною мыслию, что счастье заключается в материальном благосостоянии, а не в обилии добрых чувств, присущих человеку» (XVI, 169).
Н. Н. Страхов в рецензии на книгу Ренана «La reforme intellectuelle et morale» (Paris, 1872; «Интеллектуальная и моральная реформы» с франц.) назвал ее автора «французским славянофилом». Почему?
Ренану, как и русским славянофилам, «старая форма жизни» представлялась «единственно возможною, единственно понятною». В таком положении, считал он, находилась «вся Европа, вся ее разумная часть; она сознает свою безжизненность; она способна только ценить и высоко ставить живые идеалы, действовавшие в прошлом, но сама их не имеет».