«Я была очень тесно связана с Эдит Пиаф. Я обожала ее. Восхищалась ею как профессионалкой. Мне нечего сказать о Франсуа Трюффо, Алене Делоне, Жераре Депардье, о Катрин Денев
Мир это извержение насилия. И вполне естественно, что фильмы отражают атмосферу своего времени. Франция более поэтичная страна, чем другие. Я процитирую Эрнеста Хэмингуэя: В этой жизни Дитрих сама устанавливает для себя правила благопристойности и поведения в обществе, и они не менее строги, чем исконные десять заповедей. Я отринула Гете, когда меня потряс гений Рильке. Я все время перечитываю Рильке. Он творил слова. Поэзию я люблю больше, чем прозу. Гейне я уже давно позабыла. А вот Шекспиром мы объелись ну прямо до смерти.
/Мой самый любимый актер/ не только божественный артист, он еще и продюсер, оператор и т. д. Воплощенное умение всего! Он блистателен, красив, умен, он терпим и вежлив, живет по своим собственным законам, так, как он сам хочет, не заботясь о мнении общества, хранит в секрете свою частную жизнь, у него все качества, которые восхищают меня в мужчинах. Вот мой кумир: Роберт Редфорд. /Слава/ приносит радость и удовлетворение писателям, изобретателям, творцам. Это верно и для некоторых
актеров, которые приложили много труда, чтобы ее завоевать. Актеры кино могут принять ее, если она им дорога. Но вот отделаться от нее у них уже не получится. Что бы они ни делали, слава преследует их, стесняет, терзает. Калечится их личная жизнь, которую обсуждают во всех подробностях, выдумывают, чтобы журналисты могли забить ею полосы своих газет, и вот их жизнь становится адом на земле. Раньше студии охраняли своих звезд, потом пресса своей властью все это разрушила, и теперь ничего не мешает притаившимся в траве гадюкам исходить ядом, за который им платят звонкой монетой. И люди верят всему, что читают. Странная власть у этой прессы: нередко власть разрушительная».
4. Спальня становится ее миром
В начале наших отношений я приходила к ней к одиннадцати утра. Отчитывалась о проделанной работе, которую она мне давала, а потом она приглашала меня к столу. Но мы вместе не ели; она вставала на другом конце стола и смотрела на меня. Никогда не садилась. Можно было бы сказать, что ей нужно заниматься кем-то, самой не участвуя. Стоило мне похвалить какое-нибудь блюдо, как она кормила меня им каждый день. Я сказала ей, что из-за моей работы смогу приходить к ней только во второй половине дня. Так я изменила мой трудовой график. Она поручила мне важную работу секретаря. Марлен получала каждый день от двадцати до тридцати писем, часто и больше, на которые всегда очень старалась ответить. В основном корреспонденция шла из Германии, но были письма из Америки, России, Израиля, Латинской Америки. Нацепив очки, она находила время все прочесть, на все ответить. В большинстве этих писем была просьба прислать фотографию. Кажется, нет ничего легче: а ведь это весьма недешево! Все эти фотокопии, почтовые расходы И вот она решила удовлетворять только тех, кто присылал ей деньги.
Чтобы вернуть Марлен к повседневной жизни после несчастного случая в январе 1980-го, я расположилась прямо у нее в комнате, поскольку она с постели не вставала. Она, среди прочего, сама и стирала. Горничная приносила ей горячей воды и все необходимое для стирки. Еще она сама мыла себе волосы. В те времена она причесывалась, но уже не красилась. Впрочем, она не пользовалась макияжем еще со времени работы с Максимилианом Шеллом об этом я еще расскажу. Без макияжа, без прикрас, без маникюра она по-прежнему оставалась красивой и, хоть ей и недоставало физических упражнений, не набрала ни килограмма лишнего веса.
Мы перебрасывались парой слов по-английски, и я принималась за работу. Больше всего возни было с черновыми набросками, которые она оставляла на столике рядом с кроватью; я забирала их и шла в гостиную, где работала уже с пишущей машинкой и ксероксом. Политика не принадлежала к числу ее любимых тем. Хотя во время и после войны она заняла четкую антинацистскую позицию, что стоило ей суровых критических выступлений после ее отказа вернуться в Германию. Немцы хотели, чтобы она им там спела. Но одно короткое путешествие в Германию она совершила в 1945 году, чтобы похоронить мать. В один прекрасный день ей позвонил мэр Парижа, Жак Ширак. Она была счастлива. Их общение продолжалась долго. Она поддерживала это знакомство, на тот случай, если оно окажется полезным для ее дочери! Они часто беседовали, она и он, но не обязательно о политике. До конца жизни у нее не было иной связи с внешним миром, кроме телефона, и, естественно, она пользовалась им, когда меня рядом не было. Зато я видела астрономические счета Чаще всего она говорила по-английски. Однажды отступила от этого правила, перейдя на родной немецкий; она вела переговоры с Музеем Берлина по поводу проекта, который, как предполагалось, должен был оказаться прибыльным. Она попросила меня позвонить директору музея, и я, позвонив, заговорила по-немецки: тогда-то она и поняла, что я хорошо владею этим языком. Один корреспондент хотел взять у нее интервью.