Она чудовищно много писала: стихи появлялись дюжинами. Одно из самых трогательных она посвятила Марии, своей единственной дочери. Большинство стихов окрашены печальной и разочарованной интонацией. Как-то в летнее воскресенье, когда Париж опустел, я зашла к ней без предупреждения, просто так. Когда я вошла, вся квартира утопала в дыму.
Я, конечно, побежала к ней и увидела ее лежащей, откинувшись на подушки, в ожидании смерти. Я тотчас же распахнула все окна. Тогда она рассказала мне, что, поставив подогревать еду на электроплитку, заснула и проснулась от запаха сгоревшей кастрюли. Она бросила на плитку бутылку с водой, вот почему и было так дымно. Но электроплитка при этом свалилась на пол, который тут же охватил огонь. Еще несколько минут и все было бы кончено В другой раз, в июне 1991 года, когда почти все уехали отдыхать, она позвонила мне уже после семи вечера и сказала совершенно потерянным голосом: «Какой-то человек вошел ко мне в комнату и принялся меня фотографировать. Он ушел, только когда я сделала вид, что вызываю полицию». Она была в такой панике, что я пообещала тотчас же прийти. Я жила тогда в пятнадцати минутах ходьбы от нее. Прежде чем подняться к ней, я пристала с вопросами к консьержу, смазливому малому, он иногда оказывал всякие мелкие услуги Марлен. Тот заверил меня, что никто, абсолютно никто не входил в дом и не выходил из него. Я спроста подумала было, что у нее случился кошмар или она всю эту сцену себе нафантазировала. Рассказывая об этом, она упоминала о многих подробностях; когда она увидела незнакомца, фотографирующего ее в ее же спальне, пока она преспокойно смотрела телевизор, ее охватил настоящий ужас. Ей удалось вновь обрести присутствие духа, лишь накинув себе на лицо салфетку. Она сделала вид, что нетвердой рукой собирается позвонить в полицию, но не находит очков. Потом этот тип ушел, успев сделать дюжину снимков. Что для нее сейчас сделать позвонить в полицию? Нет! Ведь тогда полицейские увидят, в каком она состоянии Она набрала номер дочери в Нью-Йорке, рассказала ей о происшествии, но предать такое огласке ни за что на свете. Уходя, я снова наткнулась на консьержа. Я заявила ему, что столь бесцеремонное вторжение к старой беззащитной даме называется преступлением и я сообщу в Интерпол. Он взглянул мне в лицо невинными большими глазками. Когда я ушла, Марлен попросила его подняться к ней и подвинуть холодильник так, чтобы загородить им дверь черного хода, которая была в кухне. На следующий день этот консьерж исчез. Стало известно, что он употреблял наркотики и, естественно за деньги, «дал взаймы» фотографу ключ. В это время один из внуков Марлен меньше чем за пару дней вышел на немецкий журнал, в который попали эти снимки. Он вместе с матерью приехал в Европу и постарался заполучить фотографии, поторговавшись с редактором. Тот согласился. Взамен попросил только об одном сделать интервью с Марией, что послужило бы доказательством его честности. Он уверял, что не видел лица фотографа, поскольку тот приходил в маске. На следующий день Мария вручила фотографии матери. Не всегда она бывала плохой дочерью.
С тех пор здоровье Марлен Дитрих сильно ухудшилось. Все-таки ей было уже девяносто. Она больше не чувствовала себя в безопасности, а дочь, как мы знаем, не пожелала взять ее к себе в Нью-Йорк. Средств оплачивать полный рабочий график служанки или сиделки тоже не было. Все ее друзья или умерли, или не имели возможности приютить ее у себя. А те, кто еще мог бы ей помочь, отказывались от встреч с ней. И вот у нее не осталось в Париже никого, кроме меня. Последние месяцы были особенно тяжкими, как для нее, так и для меня. Зубы выпадали, а она никак не хотела обращаться к дантисту; мучила ее и катаракта. Я видела ее каждый день но даже при этом она все время мне названивала; то попросит напомнить ей слова песни, которую сама пела миллион раз; то придумает любой другой предлог. Она тосковала; ей необходимо было поговорить с подругой. Она продолжала думать, как бы раздобыть денег, беря взаймы решительно у всех, в том числе и у меня; запрашивала об этом нескольких старых друзей в Голливуде, однако ответа не получила, не последовало даже отказа. Потом, через некоторое время после вторжения к ней в комнату, у нее случился первый приступ. Вечером мне позвонила ее прислуга; я побежала к ней бедная женщина сидела на полу, прислонившись к кровати. Прислуга и еще несколько работников дома, иногда проведывавших Марлен, стояли вокруг, уставившись на нее, и ровным счетом ничего не делали. Я попросила помочь перенести ее в постель и позвонила врачу. Падая, Марлен бедром наткнулась на разбитый стакан и сильно порезалась. Рана, серьезная, требовала наложения шва. Это было сделано. Прошло еще много дней, и вот хирург приехал к ней опять, собираясь извлечь нитки. Он появился с опозданием минут на двадцать. Марлен, всегда худший враг самой себе, не впустила его. Должна была пройти целая неделя, чтобы ей наконец стало ясно нитки необходимо извлечь под угрозой развития заражения. Это вызвался проделать один из ее лечащих врачей, но, поскольку теперь это представляло уже определенные