Очень хорошо, говорю. Разрешите идти?
Получите путевку, говорят, и можете отправляться.
Приехал в Петроград, явился в Чрезвычайную Комиссию, послали меня к товарищу Коврову.
Расспросил Ковров меня кто я и что я Ну а что я тогда был? Мастеровой, солдат вот и все мои звания. Исполнилось мне двадцать семь лет, царскую войну провел в окопах, на фронте вступил в партию большевиков, добровольцем пошел в Красную Армию, знаний никаких, человек не совсем грамотный, одним словом не клад. Все, что умел делать, винтовку в руках держать и стрелять без промаху.
Значит, расспросил Ковров меня и говорит:
Отлично, товарищ Пронин, пошлем мы вас на разведывательную работу.
Обрадовался я, думаю на фронт пошлют, на передовые линии: в разведку я всегда охотно ходил.
Терпение у вас есть? спрашивает Ковров.
Найдется, отвечаю.
Вот и отлично, повторяет Ковров. Нате вам ордер от жилищного отдела, идите на Фонтанку, номер дома тут указан, и занимайте комнату.
Это зачем же? спрашиваю.
А все за тем же, усмехается Ковров. Вселяйтесь и живите.
Ну а делать что? спрашиваю.
А ничего, смеется Ковров. Живите, вот и вся ваша забота.
Тут я рассердился.
Что вы, говорю, смеетесь надо мной, что ли? Меня к вам работать послали, а не отдыхать. Я и так два месяца в лазарете пробыл, хватит.
Нет, так не годится, товарищ Пронин, отвечает Ковров, и даже переходит со мной в разговоре на «ты». А еще военный! Разная бывает работа. Иногда посидеть да помолчать бывает полезнее, чем стрелять и сражаться. Особняк, в который мы тебя посылаем, принадлежал Борецкой, важной петербургской барыне. Живет она в нем и сейчас. Были у нее и поместья, и деньги в банках, и я даже понять не могу, как она за границу не убежала. Или не успела, или понадеялась, что большевики долго не продержатся. Особняк ее национализирован, но дело в том, что в особняке Борецкой хранится замечательная коллекция фарфора. После войны устроим мы в ее особняке музей, будем для рабочих и крестьян посуду по этим образцам делать, а пока имеется у нее охранная грамота от Музейного управления, и числится Борецкая, так сказать, надзирательницей над фарфором.
Слушаю я Коврова
и ничего не понимаю.
Ну а я тут при чем?
Ты, продолжает Ковров, поселишься у нее. Квартира большая, авось найдется для тебя комната. Подозрителен нам ее дом, понимаешь? Давно за ним наблюдаем. Ни в чем она не замечена, не уличена, но Надо, чтобы там свой человек поселился. Объясни ей, что, мол, ранен был, демобилизован, вышел в отставку, поправляюсь, живу на пенсию, вас беспокоить не буду
А дальше?
Дальше ничего. Живи и живи. Из дому выходи пореже, со старухой не ссорься, а покажется чтонибудь подозрительным приходи. Понятно?
Понимать, конечно, особенно нечего было, но не понравилась мне такая работа.
А нельзя ли, говорю, всетаки на фронт?
Ковров только головой покачал.
Дисциплина, брат, подчиняйся и не огорчайся.
2
Пришлось подчиниться. Взял ордер, пошел на Фонтанку. Дом как
дом, поместительный, красивый подходящий дом. Дверь высокая, резная. Позвонил. Открывает дверь старушка, глядит на меня через цепочку. Седенькая такая, в черном платье и, несмотря на голодное время, довольнотаки полная. Волосы назад зачесаны и на затылке пучком закручены. По моим тогдашним понятиям, она мне больше на купчиху похожей показалась, чем на важную барыню.
Мне, говорю, гражданку Борецкую надо.
Я и есть Борецкая, отвечает она. Что вам от меня, матросик?
А в матросики я попал за свой бушлат. Уезжая из Москвы, получил я ордер на обмундирование, а на складе ничего, кроме бушлатов, не оказалось. Так и пришлось мне вырядиться матросом, хоть и не был я никогда моряком.
Подаю ордер.
Вот, говорю, послали до вашего дома
А известно ли вам, матросик, говорит мне эта бывшая владелица дома, что у меня охранная грамота на всю жилищную площадь имеется?
Известно, бабушка, говорю, только куда же мне сейчас вечером деваться, жилищный отдел закрыт, а знакомых в городе не имеется
Где же вы, матросик, служите? спрашивает она меня.
Нигде не служу, объясняю я ей, я по инвалидности на пенсию переведен и прибыл сюда на поправку.
А дрова вы колоть можете? спрашивает она.
Почему же, отвечаю, не поколоть
Так заходите, говорит она, все равно ко мне когонибудь вселят, такие уж теперь времена, а вы, кажется, симпатичный.
Впустила она меня в особняк, заперла дверь на засовы и цепочки, велела хорошенько вытереть ноги и повела по комнатам Не приходилось мне видеть такой богатой обстановки в домах! На окнах шелковые занавеси, стены тоже обтянуты шелком, отделаны деревом, мебель полированная, украшена бронзой и позолотой, хрустальные горки, и всюду на полках, на столах, на этажерках стояла нарядная посуда: вазы, блюда, чашки и всякие разнообразные фигурки.
Провела она меня через эти роскошные комнаты, ввела в комнату попроще и поменьше, но тоже хорошо обставленную и, пожалуй, слишком нарядную для такого молодого человека, каким я в то время был.
Вот, устраивайтесь, говорит. В этой комнате у меня племянник помещался. Он теперь под Псковом живет, в деревне. В учителя поступил. Она помолчала, вздохнула. Теперь я совсем одна