Такова была тактическая линия нашей Партии, и Каутский, поскольку ему в данной книге приходится косвенно касаться внутри-русских тактических вопросов, по-существу вполне присоединяется
к этой линии. Так, он с явным сочувствием и без всяких оговорок приводит данные относительно вооруженной поддержки нами большевиков в борьбе против реакции, а в главе о грозящем крахе большевистской диктатуры, исследуя пути к спасению революции, указывает на то, что «к счастью» такой путь имеется. Он состоит «не в свержении большевиков, а в отказе последних от единовластия и коалиции с другими соц. партиями меньшевиками и с.-р».
Констатирование факта нашего единомыслия с Каутским в этой основной тактической линии для нас тем более ценно, что некоторые элементы, стоящие вне нашей партии, но считающие себя социал-демократами и марксистами, в оправдание своей, на совершенно иных началах построенной тактики, очень любят ссылаться на Каутского, как своего единомышленника и учителя.
Каутский в своей книге коснулся этого вопроса лишь вскользь и мимоходом. Поэтому, сформулированный им вероятный итог большевистской диктатуры ее вырождение в капиталистическую силу, в союзе с иностранным капиталом угнетающую русский рабочий класс, благодаря своей краткости и лапидарности является чрезмерно упрощенным и производит впечатление нарочитой парадоксальности.
Между тем, тут верно схвачена чрезвычайно серьезная тенденция, на которую наша партийная печать уже давно обратила внимание.
Большевистская политика 19181920 г.г., направленная на введение «немедленного социализма», не уничтожила в России классов и не превратила ее в «бесклассовое» общество. Приведя в хозяйственном отношении к катастрофической деградации, она достигла только изменения классового состава и притом в таком направлении, какое характерно для страны, проделавшей антифеодальную, крестьянскую революцию и стоящей на пороге нового капиталистического развития (уничтожение дворянского землевладения, создание на место старой буржуазии новой, более энергичной и жадной; превращение крестьянства в класс мелких собственников, всецело проникнутых психологией собственничества; ослабление экономической мощи рабочего класса).
Начиная с весны 1921 г. большевики ликвидировали свою утопическую политику в области экономической. Но зато сохранили и еще больше обострили свой «политический утопизм», если можно так выразиться.
Отказавшись от немедленного проведения полного коммунизма они в то же время решили сохранить государственный аппарат, построенный специально для этой цели, мотивируя это необходимостью законсервировать его «до лучших времен», когда его опять можно будет пустить в ход.
Благодаря явной утопичности этой идеи (ибо этот аппарат, как социалистический, столь же мало может удержаться в атмосфере хозяйственной системы, построенной фактически на капиталистических началах, как самая прочная железная конструкция может сохраниться в целости в чане с серной кислотой!), она, независимо от субъективных целей большевиков, по своему объективному смыслу будет иметь лишь то значение, что, окончательно убив всякую возможность самодеятельности рабочих и народных масс, закрепив их пассивность и распыленность, воздвигнет в России неограниченное самовластие деморализованного капиталистическим окружением военно-бюрократического аппарата.