На самом же деле я указываю, что в современных экономических и технических условиях демократия является исторической необходимостью как для пролетариата, так и для самого государства. Еще не имея тогда представления о большевистском государстве, я буквально предсказал его судьбу, указав, что задачи современного государства слишком сложны и огромны, чтобы они могли быть разрешены простым бюрократическим путем без энергичного содействия общества и его свободной критики. Я писал, что без демократии увеличивается коррупция и узость бюрократии и гибнут силы государства.
Троцкий может считать, что развитые здесь мысли ошибочны. Но тогда ему следует их опровергнуть. По-видимому, однако, гораздо удобнее вместо опровержения просто наклеить на меня ярлык «сторонника естественного права». Но до тех пор, пока мне не доказали обратного, я остаюсь при своем прежнем убеждении, что развитие демократии столь же непреодолимо, как и развитие пролетариата. Оно проистекает из того же экономического источника, что и рост крупной промышленности и мировых путей сообщения. Этого развития остановить нельзя. Временные попятные движения не могут оказать влияния на общий итог.
Мои вышеприведенные соображения доказывают не только непреодолимость демократического движения; они показывают также с полной очевидностью, что у меня имеется ясное сознание того, что демократия означает еще не победу пролетариата, а лишь создание арены для борьбы за победу, и что она отнюдь не является той обетованной землей, где жареные рябчики социализма летят прямо в рот пролетариату.
Придерживаясь сравнения, употребленного Троцким, можно сказать, что демократия является манежем, в котором пролетариат должен учиться верховой езде. Впрочем, он и сам вынужден это признать:
«В течение ряда десятилетий пролетариат Франции, Германии и других важнейших стран боролся и развивался, используя созданные демократией учреждения и создавая на их основе мощные политические организации». (Стр. 17.)
Троцкий признает, что «буржуазно-демократическое государство по сравнению с абсолютизмом создает более благоприятные условия для развитая трудящихся». Но, прибавляет он при этом, буржуазно-демократическое государство
«одновременно ограничивает это развитие пределами буржуазной легальности, искусственно прививая и укрепляя в верхних слоях пролетариата оппортунистические навыки и легалистические предрассудки. Школа демократии оказалась совершенно недостаточной, чтобы в момент, когда угрожала военная катастрофа, толкнуть немецкий пролетариат на революцию. Для этого понадобилась варварская школа войны, социал-империалистских надежд и беспримерного поражения. Являться после этих событий, столь много изменивших во всем свете и даже в Эрфуртской программе, с избитыми истинами о значении демократического парламентаризма для воспитания пролетариата, значит впадать в политическое детство.В этом именно и состоит несчастье Каутского» (Стр 17, 18.)
А мне говорят, что это неверно, что демократия усыпляет и обессиливает пролетариат. Полвека тому назад, полемизируя с Марксом, это утверждали бакунисты-анархисты. Чем же с тех пор их воззрения стали правильнее?
Интенсивность классовой борьбы в тот или иной момент зависит не от конституции государства, а от остроты классовых противоречий, которые, в конечном счете, определяются не политическими, а экономическими отношениями. Достаточно взглянуть на современную Англию, чтобы смехотворность утверждения, будто демократия усыпляет пролетариат, тотчас же стала очевидной. Верно, что немецкие пролетарии не ответили на объявление войны революцией. Но мы никогда не утверждали, что демократия гарантирует наступление пролетарской революции как раз в тот момент, который нам кажется наиболее желательным.
Троцкий противопоставляет демократии «варварскую школу войны», как лучшую воспитательницу пролетариата. Но, к сожалению, война имеет две весьма различные стороны: победу и поражение. Революцию вызвала не война вообще, а поражение.
В победивших государствах война не революционизировала рабочих, а опьянила их победой. Она почти повсюду, а именно во Франции, в Англии и в Америке в первый год после войны до крайности ослабила социалистическое движение.
В побежденных государствах поражение разложило армию и этим временно привело пролетариат к власти, но война расколола его на враждебные фракции, деградировала некоторые слои его морально, интеллектуально и физически, до крайности увеличила преступность и жестокость и породила слепую веру в силу и самые бессмысленные иллюзии. Поэтому, пролетариат нигде не мог закрепить за собой занятые позиции, и даже в России очень скоро вынужден был уступить захваченную им власть новой бюрократии и новой армии.
Усматривать в войне школу социализма, это поистине идея, достойная военного министра, но не социалиста.
Вообще, при чем война во всей этой аргументации? Мы ставим вопрос: какой государственный строй больше всего соответствует интересам пролетариата, и получаем в ответ: не демократия, а война и поражение. Да разве война государственный строй? Или, может быть, мысль Троцкого следует понимать так, что он абсолютизму, улучшаемому путем убийств, противопоставляет демократию, улучшенную войной и поражением? По-видимому, только эти отрадные явления в состоянии примирить Троцкого с демократией, т. е. с демократией в буржуазном государстве. Как истый большевик, Троцкий требует демократии только от противника; впрочем, человечности и приличия большевики тоже требуют обычно только от других.